Книга Яд минувшего, страница 142 – Вера Камша

— Спасибо, Ойген, – усмехнулся граф Ариго. – Передай герцогу, что мы тут неплохо устроились.

— Непременно, – пообещал барон. – Я очень рад, что ты не успел уехать в столицу. Ты удачно сочетаешь северный холод и южную дерзость, что очень хорошо для войны.

— А уж как я рад, что остался, – подкрутил усы Жермон. – Но Олларии нам не миновать, разве что старший Савиньяк поторопится.

— Это было бы весьма уместно, – улыбнулся, вернее, показал крупные зубы Райнштайнер. – Наша армия будет очень серьезно занята, но надолго оставлять столицу в руках пресловутого Ракана нежелательно. Известия, которые получает регент, настораживают. Казни, грабежи, осквернение могил и храмов не могут привести ни к чему хорошему.

— Да уж, – буркнул Ариго, вспоминая льющуюся воду и позеленевший от времени мрамор. Перед отъездом в Торку его занесло в Старый Парк. Лишенный имени и наследства олух до ночи просидел на краю бассейна, на прощанье высыпав в прозрачную воду все, что было в кошельке. На счастье. – За святого Фабиана и храм Октавии голову отвернуть мало!

— Человек, подобным образом навязывающий себя миру, рискует разбудить очень большие неприятности, – назидательно произнес барон. – Франциск сделал очень много нового, но он не оскорблял старое. Ракан думает, что он лев, но он собака, лающая в горах. Лай может сдвинуть лавину, однако пес слишком глуп, чтобы это понимать. Это будет трудный Излом, Герман. Я очень рад, что не имею никого в этом мире и могу исполнять свой долг, не оглядываясь на свое гнездо.

— Разделяю твою радость, – пробормотал Жермон то ли Ойгену, то ли крепчавшему ветру.

Солнце уже насадило себя на древесные пики и теперь сползало по ним все ниже и ниже, кошачьи жалобы смолкли, только пушистый розовый ковер рассекла неширокая синеватая борозда. Зима на берегах Хербсте не походит ни на зиму в Торке, ни на зиму в Эпинэ, хотя какая в Эпинэ зима? Тающий на лету снег, злые серые дожди да неистовство вырвавшихся из Мон-Нуар ветров. Очумевшие облачные стада задевают верхушки каштанов, ледяные струи шипят закатными тварями, свиваются в водяные вихри, пляшут по раскисшим склонам…

Буря проносится, и вновь тишина и солнце. Яркое, разрывающее свинцовую муть. Несколько дней слепящей синевы – и новая буря мешает рыхлое небо с раскисшей землей. Доберется он когда-нибудь до Эпинэ или так и умрет на севере, как жил?

— Не знаешь, из дома что-нибудь слышно? – Жермон зарекся спрашивать давным-давно, но закат и бергерские откровения сломали старые печати.

— Из дома? – Если б Ойген умел удивляться, можно было подумать, что он удивился. – Мой друг, я тебя не понял.

— Я про Эпинэ, – объяснил Жермон, старательно глядя вдаль. – В конце концов, вся эта заваруха началась именно там.

— Я понимаю, что тебе эта земля не безразлична, – назвал кошку кошкой барон. – О том, что большая часть мятежных дворян ушла за герцогом Эпинэ в Олларию, а губернатор Сабве бежал, ты знаешь. Во главе лояльных Олларам графств, как ты можешь догадаться, стоят граф Валмон и графиня Савиньяк. Дворянство юга начинает шевелиться, весной с мятежом будет покончено. Сейчас все ждут, что сделают кэналлийцы… О, зегнершафферен^[6]!

…Изумрудная волна неслась через облачный прорыв от берега к берегу, смывая и золото, и кровь. Достигшее земли солнце стало прозрачно-алым, словно маки на горных склонах, а небо вокруг расцвело нежной весенней зеленью. Тот же манящий, нездешний свет лежал на дальних холмах, на спящей Хербсте, на тучах, что нависали над готовыми к прыжку армиями.