Книга Шар судеб, страница 407 – Вера Камша

— Да, Придд. Я… поделился с ним своими сомнениями. Мы говорили о неожиданностях и о том, что к ним следует быть готовыми, но выводы Валентин сделал сам. И сам же решил, как надо действовать. Мало того, Придд дважды ходил на разведку на дриксенский берег. То, что он нашел, окончательно убедило меня оставить форт. Он заслуживает награды, кроме того, парню будет с ней легче жить. Не хотел бы я родиться «спрутом» и оказаться в талигойской армии.

— А он взял и захотел. – Маршал крякнул и полез под стол за грифелем; Жермон сперва почувствовал себя свиньей, потом вспомнил, что нагибаться ему нельзя, но ощущение собственного свинства никуда не делось. Фок Варзов вытащил грифель и яблоко, которое и обтер полой мундира. – Кто отпустил Придда на тот берег? Ты?

— Его некому было отпускать. Меня накачали какой-то дрянью, а больше генералов в лагере не имелось. Я бы на его месте тоже пошел, но вот сообразить, куда идти… Не уверен, что сумел бы.

— У тебя мозгов понять, что с Бруно не все просто, хватило. У молодого Придда хватило. У меня – увы… Уж не знаю, радоваться тому, что до Ойгена тоже не дошло, нет ли… С одной стороны, вроде как возраст ни при чем, с другой – плохо, когда командующий гусей не ловит. А «Франциска» своего ты получишь. Или… пиши рапорт и отправляйся отсюда хоть к кошкам, хоть на свой Агмарен!

Сколько офицеров мечтало привязать к своему эфесу ленту «Прекрасной Гудрун»! Удостаивались этого немногие: дочь кесаря никогда не одарила бы труса, а сердце не позволяло ей отличать врагов Фридриха, те же, кто сочетал преданность «Неистовому» с воинской доблестью, были наперечет. Руппи на подобный подарок не рассчитывал, и все же лента цвета штормового моря лежала на его укрытых медвежьим одеялом коленях.

— Я не могу ее принять. – Руперт поцеловал иссиня-черную шелковую полоску и вновь протянул Гудрун. Было немного жаль, но мертвый Зепп заслуживал награды больше выжившего Фельсенбурга, и к его гибели приложили руку друзья Фридриха.

— Потому что мы родичи? – усмехнулась Гудрун. – Какая глупость! Храбрость может быть в крови, но подвиг совершают сердце, разум и рука. Не думаешь же ты, что отец прислал тебе «Лебедя», потому что ты его внучатый племянник?

Этого Руппи не думал. Кесарь старался быть справедливым, а может, и был таковым, но он судит о Хексберг с чужих слов.

— Я жив, потому что погибли другие. Вот для них… Для фок Шнееталя, Бюнца, Доннера мало даже «Северной Звезды» ^[23], а я не достоин ни «Лебедя», ни вашей ленты.

— Вернер и Амадеус утверждают обратное, – не согласилась принцесса, – а я им верю. И зови меня на «ты», я не желаю считать себя твоей теткой, пусть и двоюродной! Я еще не старуха, а ты уже не ребенок.

Руппи обещал матери быть сдержанным. Это же он обещал и себе, понимая, что ссора с «Девой Дриксен» ни к чему хорошему не приведет.

— Хорошо, – выдавил из себя лейтенант, – я попробую.

— Попробуй, – подзадорила она. – Ты стал очень красивым, хотя для мужчины это неважно. И для меня неважно, но ты стал воином, вот что мне нравится. Никогда бы не подумала, что сын Лотты выберется из колдовского озера.

— Я не зачарованный, – попробовал отшутиться воин. – Мое дело офицерское.

— Это-то меня и удивляет. Слезы держат мужчин сильнее цепей, а кузина знает, когда их проливать. – Гудрун улыбнулась и вздернула подбородок. – Это я никогда не плачу; наверное, мне следовало родиться мужчиной, как и тетке Элизе. Она меня не переносит, потому что мы похожи, только мне нравится быть «Прекрасной Гудрун». Эти яблоки сладкие?