Книга Шар судеб, страница 355 – Вера Камша

— Очень мало. Во сне я встречал его чаще…

— Он вас, судя по тому, что мы услышали в суде, тоже. К сожалению, это нам ничего не дает, разве что Ворон Алва сообщит вам, куда он улетел.

— Ваше высокопреосвященство, я больше не вижу снов. Никаких.

— Но хотя бы спите?

— Да. – Провалиться в никуда, едва коснувшись головой подушки, лучше, чем глядеть в ночь, пытаясь понять, где, на каком повороте ты свернул не туда. – Да, я сплю… Ваше высокопреосвященство, что бы было, останься мы все в Агарисе?

— Я советовал бы вам думать о том, что происходит теперь. Знаете притчу о двух купцах?

— Нет.

— Они собирались… Ну, допустим, из Агариса в Нухут. Первый настаивал на сухопутной дороге, опасаясь корсаров, второй, дорожа временем, предпочитал плавание. С соответствующей охраной, разумеется. Дело кончилось ссорой, и каждый поступил по-своему.

Тот, кто опасался морисков, отправился посуху, но в Кагете началась междоусобица, и многие казароны сочли ее прекрасным поводом для грабежа. Осторожный попал в засаду и был смертельно ранен. Его последней мыслью стало сожаление о том, что он не послушал друга. Другу же повезло избежать встречи с корсарами, зато началась буря, и корабль был разбит. Идя на дно, нетерпеливый думал о том, что следовало отправиться посуху. Ах да, я забыл про третьего, осудившего как первого, так и второго. Этот остался в Агарисе, и вскоре ему тоже стало о чем сожалеть… О недеянии. Мы все о чем-то сожалеем, но это худшее из сожалений.

Бочка опять хрюкнул, вполне себе дружелюбно. Из-за пригорка показалась белоносая конская голова, а затем и весь всадник, толстый и черный. Ну вот, только Бонифация тут и не хватало!

Ее высочество выразительно отвернулась к реке, понимая, что надутый вид аспида не остановит. Врачи болтают, что обжорство и пьянство до добра не доводят, но Бонифаций здоров как бык, а Адриан – мертв, хотя Эсперадор тоже пил. Особенно в последние годы.

— Стало быть, собралась? – Не дожидаясь приглашения, аспид плюхнулся на травку рядом с принцессой. – Зря. Доро́ги все равно не будет. Нет пути для впавших в уныние и пьющих горе свое аки вино.

— Ваше преосвященство, – ради Дугласа и Дьегаррона Матильда старалась вести себя августейше, – я думала, вы уже воюете.

— Блаженны мужи воюющие, ибо спасены будут. Вестимо, если воюют за что нужно и непотребств свыше допустимого не творят. Иная участь уготована пастырям – война войной, а души заблудшие спасай… Маршал говорит, совсем ты плоха, вот и вернулся я долг свой исполнить и тебя у Врага из пасти слюнявой выхватить. Ибо не по рылу.

Это Дьегаррон совсем плох, если думает, что ей поможет пьяный хряк, но все равно спасибо… И за это, и за пистолеты.

— Я – эсператистка. Вам тут делать нечего.

— А благословить? Хотя чего тебя, такую, благословлять? Создателю постные морды отвратны. Куда витязя своего дела, неразумная? Прогнала?

— Прогнала, – кратко подтвердила Матильда.

Не объяснять же, что выносить радость Лаци она не могла. Нет, доезжачий, узнав про Альдо, не пустился в пляс, он даже помрачнел, но жалел не умершего, а свою гицу. И ждал, что та поплачет, налакается и потащит дружка в постель. Не дождался.

— Вижу, впала ты в грех трезвости и воздержания, – свел брови Бонифаций. – Порицаю.

— Чего? – Матильда воззрилась на бражника с неподдельным удивлением.