Книга Семь Древ Янтандера, страница 96 – Роман Прокофьев

— Восхождение есть путь битвы — мы лишь шли им до конца. Да, среди нас были чудовища. Но это не давало тебе права предавать всех.

— Не были, — ответил Предатель, — Есть.

Он не оправдывался и не спорил. Он терпеливо констатировал, как объявляют цену на торге, которую нельзя отменить. И он ждал. Слушал — тишину и ненависть, повисшую между ними в дрожащем от жара воздухе. Пламени Подобный помнил и это: Предатель всегда выслушивал до конца. Всем давал высказаться и никогда не перебивал в гневе. А потом делал то, что решил задолго до первого слова.

Значит, и сейчас решение уже принято.

Внешний мир уже ограждала небесная стена — не сбежать. Но мысленная связь с Морвейн еще не была разорвана. Это не могло быть оплошностью — значит, Предатель просто не посчитал нужным. Не придавал значения, потому что это не могло изменить исхода. Он всегда был, как сказали бы земляне, «чрезвычайно рационален» — даже по меркам Братьев.

— Уходи из башни. Немедленно.

— Куда, мой господин?

— Вниз, к мертвецам. Сделай их щитом.

— Мой господин, но…

— Это Предатель. Беги!

По тому, как дрогнула нить, Пламени Подобный понял, что Морвейн услышала в его мысленном голосе. Не страх — осколок Единого не боялся смерти, но обреченность, потому что сейчас перед ним стоял небесный враг, способный одним махом оборвать великий замысел Тысячи. Предатель был куда опаснее всего, что встречал осколок Единого в новом Восхождении, куда сильнее Орина и опаснее небесных инквизиторов, потому что сам когда-то был не худшим Братом и знал Тысячу изнутри. Страх Морвейн — честная плата за ясность: сейчас важно одно, использовать все, что щедро даровал им Незримый и рассчитывать, что камень хаоса упадет нужной стороной.

— Так ты спасителем Единства себя полагаешь, — Пламени Подобный тоже улыбнулся.

— Как и все осколки Забытого, брат, — ответил Предатель. Он тоже снисходительно и спокойно улыбнулся, впервые отведя взгляд — в сторону башни тинга.

— Ты говоришь со мной, чтобы выгадать своим прислужникам время. Я не тороплюсь — они все равно далеко не уйдут. А если уйдут — я все равно найду всех и исполню замысел. Ты это знаешь.

— Знаю, — откликнулся Пламени Подобный, — И каков же замысел Вечности?

— Замысел — мой. Я сам предложил стать последним затвором, ибо знаю Тысячу лучше всех.

Камешек вновь пошел по костяшкам — туда, обратно.

Остановился.

— Он прост, брат. Шесть Курганов — хороший костер, чтобы сжечь крылья мотылькам, шепчущим имена Тысячи. А Седьмой Курган — мой. Последний затвор, который снимается, когда печати Курганов начинают рушиться. Когда в Круг Семи Древ приходит кто-то из Тысячи. А ты ведь пришел не один…

Пламени Подобный молчал. Слушал — драгоценные секунды превращались в минуты, Морвейн должна была укрыться за щитом воинства Скрипторума, его собственные, старые и новые Руны тихо складывались в нужный порядок, а Азимандия и Провидица получили приказ.

— Не только ты умеешь смотреть чужими глазами, — стальные очи вновь обратились на Пламени Подобного, — Ты. Цветок и ее сад. Черное Крыло на рубежах. Кель-рода, которые узнали лишнее. Круг уже начал резать себя сам — такую судьбу ты ему уготовил.

— Тысяча вернулась. Ты ее уже не остановишь.

— О, да. Ледяной Кузнец. Ночной Соловей. Осьминог и Сатори. Ты и Цветок… Ты так и не понял замысел, брат, — Предатель вновь печально улыбнулся, — Я здесь не для того, чтобы останавливать Тысячу — в этом просто нет нужды. Сейчас вы не представляете серьезной угрозы. Я вышел, чтобы не дать Тысяче в нее превратиться. Те, кто спят в Курганах — гораздо опаснее тех, кто еще на свободе. Потому последний затвор снимается, когда Курганы и пленники… больше не нужны.