Книга Новые детективные истории эпохи Мэйдзи, страница 125 – Анго Сакагути

— А жрец, он достойный уважения человек?

— Более чем достойный. Я вот не смог бы так преданно и без остатка отдаться своему призванию, как он.

Попрощавшись с некогда богатым, умудренным опытом человеком, компания отправилась к хижине Инокити. Ему должно было быть около двадцати семи лет. Выглядел он как самый заурядный юноша, но в его взгляде угадывалась редкая проницательность. Молодой человек принял гостей охотно.

— С какого времени вы здесь живете?

— С двадцати одного года. Получается, уже седьмой год пошел.

— Что побудило вас поселиться здесь? Кто-то привел вас к вере?

— Просто жизнь в деревне меня утомила. Сын отца, убитого божественной стрелой… Сколько бы лет ни прошло, для сельчан я останусь предметом любопытства. А здесь, у самого святилища, откуда пришли божественные стрелы, никто на меня так не обращает внимание. Странно, правда?

— А как тебе пришло в голову, что здесь не станут обращать внимание? Может, ты слышал о господине Кадзи? – спросил Синдзюро с любопытством.

На лице собеседника также отразилось удивление.

— Если подумать, и правда странно, почему я так решил. Но человек в моем положении в любом случае возненавидел бы жизнь в деревне.

— А не думал ты уехать работать в другие края?

— Еще как думал. Но прежде решил просто заглянуть сюда, да так вышло, что и остался жить.

— Вот оно что, понятно. Поначалу думалось, что местный жрец убил отца?

— Так далеко я не заходил в мыслях. Но с детства у меня был странный интерес к божеству, о котором говорили, что оно убило моего отца. Всегда хотел хоть раз взглянуть.

— Что же подтолкнуло решиться на визит?

— Ничего особенного. Просто когда мать умерла, я остался один, и тогда уже мог делать все, что сам хочу. Вот и все.

— Понятно. Все очень объяснимо. Сколько лет тебе было, когда умер отец?

— Мне тогда исполнилось двенадцать. Я уже не был маленьким ребенком, так что хорошо помню тот день. Последний раз я видел отца живым накануне вечером. Он вернулся из усадьбы, переоделся в крестьянскую одежду, которую надевал только изредка, когда работал в поле, и вышел. Сказал, что, возможно, сегодня ночью не вернется. Он иногда ночевал в усадьбе, но, чтобы выйти из дома в крестьянской одежде, – такого еще не случалось. Так мать рассказывала. Однако мотыгу он с собой не взял. Наша точно осталась. Из дома пропала лишь большая плетеная корзина, которую надевают на спину, но отец в тот день ушел, не взяв с собой ни одной вещи. Корзина исчезла еще до этого.

Синдзюро смотрел на Инокити. Тот встретил его взгляд.

— Отец ушел засветло?

— Да, сумерки еще не успели сгуститься. Не знаю, может, предчувствие какое-то было, но я рассеянно глядел ему вслед, пока фигура отца, уходящего прочь, не скрылась вдалеке. Это произошло в то же время года, что сейчас. Я точно помню: отец ушел из дома с пустыми руками. Но, когда его нашли мертвым, при нем обнаружили мотыгу и лампу-гандо^[107]. А еще фонарь-тётин^[108]. Причем тот фонарь был без подписи, а в деревне это редкость – чаще на фонарях указывают имя владельца. Даже на мотыге выжигают подпись, но ни на одной из тех вещей, что были при отце, не оказалось никаких имен. Я уже взрослым задался этим вопросом. – Горько улыбнувшись, словно поддавшись тоске, Инокити продолжил: – Свечи в керосиновой лампе и бумажном фонаре погасли, не догорев полностью. Говорят, они не перевернулись. Значит, свет погасил не умерший отец, а кто-то другой. По слухам, отец ушел выкапывать золото. Но если он приготовил и лампу, и фонарь, то почему же не позаботился о корзине, чтобы перенести добычу? Он что ж, собирался возвращаться с золотым сундуком под мышкой, а помимо мотыги еще тащить с собой лампу с фонарем? Если задуматься, выглядит весьма странно.