Книга Сага о Вечных, страница 132 – Лизавета Мягчило

— Ты это называешь справедливостью, побратим? Вот как она выглядит?! Мой сын с левой рукой, в которой он не держал ни меча, ни топора, и твой великий отпрыск, шагающий на него с мечом и щитом! – Он сделал пять стремительных шагов к столу и… увяз. Не смог пробиться через тонкий ряд начертанных пред богами рун.

— Отец, не надо… – Ульв был уверен в собственных силах, даже так он должен справиться, потому что ему есть ради чего жить. Пусть Один отобрал его руку, но он подарил ему куда большее: уверенность Торстейна в своей победе и растущее из этого легкомыслие.

Его слова должны были потонуть в напряженном гуле воинов, должны были оказаться сожранными звоном лат валькирий, выстраивающихся перед гневным Локи. Но тот услышал. И обернулся. И во взгляде его было столько обиды, столько горечи, что у Ульва защемило сердце. Скольких же он детей потерял, как он способен найти в себе силы после подобного? В этот миг ему захотелось извиниться. За бесполезную грызню, в которую превращались их разговоры в последнее время, за собственный холод и снисходительные плевки-напоминания о том, какая суть у бога коварства. Он захотел уткнуться лбом в лоб, закрыть глаза, говоря надтреснутым голосом, как ему жаль, как он был не прав. Потому что сейчас он видел любовь. Чистую, ничем не прикрытую, такую обнаженную и искреннюю, что Ульв уверился – когда он выживет, он положит конец разладу между ними.

— Не надо. – Он повторил одними губами, улыбаясь широко, искренне.

Его любят. Даже если Локи его покинул, на время отвернул свой лик, он всегда его любил.

И то, что Локи в этот миг увидел в его глазах, сделало богу еще больнее. Он затравленно зарычал, дернувшись в сторону выхода. Проносясь рядом с Ульвом бушующим неудержимым пламенем, он бросил клокочущее: «Я заставлю их прекратить…» И снова увяз. Увяз уже на выходе, на самом пороге. Пальцы, до белизны сжатые на дверном косяке, свело судорогой, он с натугой выдохнул, упрямо опуская голову, пытаясь прорваться.

— Ты не выйдешь из чертога, пока не закончится их бой, побратим. Здесь сражаются с честью, сражаются доблестно. Ульву твоя помощь не нужна. Я безропотно приму его победу, если никто не шагнет в круг, а ты, бог коварства, никуда отсюда не выйдешь. – Склонив голову набок, Один скользнул по нему равнодушным взглядом, а затем продолжил так же ровно и спокойно, как и начинал речь. – Пусть сегодня за вас говорит сталь, пусть поют мечи, пусть земля помнит вечно того, кто сумеет выстоять. Выберите свое оружие и да начнется ваш бой!

Ждавший разрешения Торстейн ринулся вперед послушным псом, а Ульва остановили тонкие ледяные пальцы, сжимающие предплечье. Он обернулся. Чтобы увидеть ее. Маленькую, съежившуюся от ужаса, такую беспомощную.

— Я люблю тебя, Вигдис. – Наклоняясь, он оставил на ее лбу поцелуй и, заметив, что на глаза его валькирии наплывает пелена слез, шутливо толкнул ее бедром, заставляя покачнуться. Как сотни раз до этого мига, как будет делать сотни раз после.

Она выдавила из себя улыбку вместе со всхлипом, и слезы наконец-то потекли. Не сдержав рыданий, Вигдис резким, отчаянным рывком вжалась в него, сцепила дрожащие пальцы в замок на пояснице, оставляя короткие поцелуи на линии челюсти, щеках, губах.

— Я думал, ты при воинах не искусная распутница, а невинная дева… – Улыбаясь, он сделал глубокий вдох. Его мед и молоко. Его вечный дом. Вигдис снова всхлипнула.