Книга В пятьдесят первая любовь вернулась врагом, страница 85 – Андрей Левинский

— Рука твоя осталась, — сказал он.

— Я заметила.

— И вода.

— А меня нет.

Он повернул ко мне голову. Я смотрела на экран и чувствовала, как нелепо звучит моя обида. У Зои Григорьевны нет своей квартиры, у меня арестован счёт, а я расстроилась, что муж вырезал меня из фотографии, где я стояла с другим мужчиной.

Только расстроилась я не из-за картинки.

— Я столько лет думала, что он не хотел тебя видеть даже на снимках, — сказала я. — Что выбросил бы всё, если бы нашёл.

Алексей не ответил.

Я открыла на телефоне полную фотографию и положила между нами.

— А он сохранил.

— Сохранил, — повторил Алексей.

— И сюда поставил.

С веранды было видно окно моего кабинета. Там висел другой снимок: я с блюдом, Виктор у мангала. Я хорошо помнила, как он тогда велел всем собраться, сам отступил на полшага, чтобы влезли гости. Любил, чтобы люди были на фотографии. Чтобы потом показывать: вот сколько нас.

Я опустила глаза.

— Я уже не понимаю, где у нас было настоящее.

Я закрыла ноутбук. В тёмном экране отражались две чашки и полоска света над нашими головами.

— Ты тогда сказал, что уезжаешь в понедельник. В семь утра, — произнесла я. — Я до сих пор помню время.

Алексей повернулся ко мне всем корпусом.

— Помню.

— Мне было семнадцать. У мамы нога в гипсе, документы в техникум поданы. А ты говорил: чего ты боишься, поедем, там разберёмся. Мне казалось, ты зовёшь, потому что ещё не знаешь, сколько со мной будет возни.

Тридцать три года назад мы стояли у этой же реки, только веранда была другой: у лодочной станции, под выцветшим полосатым тентом. Алексей рисовал пальцем на мокром столе дорогу до общежития. Объяснял, что место найдётся. Я спрашивала, где буду учиться, а он сердился: разве это самое главное? Мне нравились его руки, голос, то, как он говорил «мы». И всё сильнее хотелось домой, где было понятно, куда поставить мокрые босоножки.

— Я думал, если любишь, поедешь, — сказал он. — Очень удобная мысль. Тебе всё бросить, мне — ничего.

— Я могла попросить остаться. Или сказать: давай через год. Но ждала, что ты сам догадаешься. Потом сказала: «Значит, езжай».

— А я услышал, что тебе без меня лучше.

Он поправил чашку, стоявшую слишком близко к краю. Я помнила, что было после той ссоры. Виктор приехал с лекарствами для мамы, отнёс продукты на третий этаж. Не звал никуда. Сел чинить ножку табурета и спросил, купила ли я тетради к сентябрю. В его присутствии можно было устать, испугаться, попросить подождать.

Я влюбилась не сразу. Сперва испытала огромное облегчение. Его я и приняла за доказательство, что выбрала правильно.

— С Виктором мы сблизились уже после твоего отъезда, — сказала я. — Даша родилась почти через три года. Мы расписались уже с ребёнком на руках. Я любила его. И всё равно иногда думала о тебе. Стыдилась этого больше, чем наших ссор с мужем.

— Тебе не надо передо мной оправдываться.

— Это я себе говорю. Чтобы не выдумать теперь, будто тридцать с лишним лет меня только обманывали и я ни разу ничего не выбирала.

Он опустил взгляд на полную фотографию. Виктор удержал тот августовский миг, надписал его много лет спустя, показал сопернику как доказательство победы. Потом из того же снимка сделал доказательство делового доверия. В обоих случаях удобнее было решить за нас, что именно на фотографии происходит.