Книга Хозяин моих желаний, страница 26 – Яна Лари

— Я уже понял, что родители тобой дорожат. Но это инстинкт, тут нет твоей заслуги. А кто кроме них? Тот, с кем ты спала: достойный и мужественный? Он ищет тебя? Готов меня порвать? Нет? Может, друзья? Кого ещё ты ценишь настолько, чтобы ждать преданности, кроме своего отражения в зеркале?

Я задыхаюсь. Понять не могу, в чём кайф пытать меня каждым действием и словом?

— Можно подумать ты само благородство. Золотого мальчика кто-то опустил, и он в отместку нашёл девочку для битья, да? Как всё просто! Помогает хоть терапия? Значимость в своих глазах подросла? – Тупая боль срывает с языка ограничители, и я в ответ бью наотмашь не щадя. – Насколько нужно быть ущербным, чтобы сделать ставку на стокгольмский синдром? А если не сработает? Что будет со мной?!

— Хватит. – Его лицо в свете гирлянд искажается. Не то чтоб я ждала извинений, но холодный тон прозвучал страшнее угроз или крика. – Перестань внушать себе, что тебе все обязаны. Я назвал цену, ты согласилась. Всё. И не надо верещать, что ты здесь не по своей воле. Ты здесь по своей глупости. А теперь забери, пожалуйста, свои тряпки и марш наверх. Тебя становится слишком много.

В слезах сбегаю под треугольную крышу мансарды.

Меня колотит. Будущее вырисовывается всё более мрачным. Похоже, застряла я здесь надолго, если не навсегда. Ведь отпустить нельзя – выдам. Действительно выдам. Да и гарантий в обратном у него никаких.

За практически бессонную ночь я пришла к трём неутешительным выводам.

Первый – Раду считает меня импульсивной и эгоистичной, что можно списать на защитную реакцию, но он подаёт это с такой уверенность, будто слишком хорошо меня знает. Второй – дикарь не собирается ни отпускать меня за примерное поведение, ни гнать взашей за плохое. И, наконец, самое важное – нужно как-то перестать его бояться.

Нет, я не собираюсь закрывать глаза на этот беспредел, самоуважение поздно ампутировать. Но моего страха Раду больше не получит. Пусть считает, что игрушка сломалась, а значит доламывать её будет неинтересно.

Помятая бессонницей и дурными мыслями, я неторопливо принимаю душ. От одежды, провалявшейся ночь мокрой кучей на полу, приходится отказаться – закисла. Остаётся халат, который мне велик и подло распахивается при каждом удобном случае. Чем не весомый повод настоять на поездке в город? А уж там я теряться не стану.

— Нет. – Раду слёту и категорично отказывается куда-либо ехать. Продолжает расслабленно курить на балконе и даже головы в мою сторону повернуть не изволит.

Надо же, цаца какая. Обиделся вчера, что ли? Это на правду-то?!

Но мне слишком холодно, чтобы настаивать и спорить.

Ладно, нет так нет. Подумаю ещё.

Ни перед кем не унижалась и начинать не буду.

С детства когда меня что-то не устраивало, выручал самый примитивный бойкот. Прислуга, вышколенная абсолютным игнором и наверняка втайне такому положению радуясь, соваться лишний раз ко мне не рисковала. Поэтому уже к полудню кто-то из обеспокоенных родителей неизменно скрёбся в дверь, чтобы уломать голодающее чадо выйти к обеду.

Раду на мой бойкот, похоже, болт положил.

За сухим сообщением о том, что продукты на кухне, от него в мою сторону не следует больше никаких телодвижений. Продукты, кстати, чисто мужские: утка, баранина, лосось. И всё сырое. И ничего из этого я не умею готовить.