Книга Ловелас. Том 8, страница 77 – Илья Взоров

— Молодец.

— Ты не думай, у нас неплохо с деньгами…

— Я и не думаю. Просто знаю твою платежную ведомость!

Мы посмеялись.

— С Кэрол няня сидит, ирландка, хорошая. — Он всё-таки объяснил всё до конца, хотя его никто не спрашивал. — Жена в Чикаго двенадцать лет прожила. Подруги, сестра в двух кварталах, по субботам бридж. А тут четыре комнаты и никого. Она первый месяц мне каждый вечер рассказывала, что видела из окна. Про голубей. Понимаешь?

— Понимаю. Правильно сделала с работой, — сказал я. — Женщина, которая сидит в квартире одна и и ждёт мужа, через год начинает его ненавидеть. Причём сама не понимает за что.

— Вот и я так думаю, — обрадовался Хефнер. — А тёща считает, что я её позорю. У ее соседей работают только мужья.

— Тёщи вообще много куда зря суют свой нос. Не забывай прищемлять его периодически.

Потом он рассказал про дочь.

Кэрол пять лет. И, судя по всему, в квартира на Семьдесят Четвёртой улице под её полным и безоговорочным контролем.

— Кит, я не шучу, — Хефнер отставил рюмку. — Мы в январе сводили её на «Питера Пэна», а до того она раз шесть смотрела «Золушку». И всё. Ребёнка подменили. Она теперь ходит по квартире с занавеской на плечах и объясняет нам правила. Если платье не то — рёв. Если суп не в той тарелке, не в белой с золотым ободком, — рёв. Вчера потребовала, чтобы я носил её в ванную на руках. На руках, Кит! Ей пять лет и двадцать один килограмм.

— И ты отнес…

— Да, — вздохнул он. — Милли говорит, надо с ней жёстче. А сама первая же и бежит, когда та губу начинает кривить.

— Так вы принцессу растите, — сказал я. — Настоящую, диснеевскую, по чертежу.

— Растим, — согласился Хефнер. — Наплачутся с ней парни лет через десять.

Я потянулся за бутылкой.

— Хью, а тебе не приходило в голову, что это самое интересное, что вообще происходит в американской семье, и про это никто не пишет?

— В смысле?

— В прямом. Вот смотри. Кэрол пять лет. Что ей говорят каждый день, ты и Милли, и бабушка, и воспитательница в детском саду? Ты принцесса. Ты хрупкая. Тебя надо беречь. Если мальчик отнял игрушку — пожалуйся, его накажут. Ты этого достойна просто потому, что ты есть.

— Ну… да.

— А теперь представь мальчика в той же песочнице. Тот же возраст, тот же квартал. Что говорят ему?

Хефнер задумался, и было видно, что задумался всерьёз.

— «Уступи девочке»?

— «Уступи девочке. Ты же мальчик. Не будь жадиной». — Я загнул палец. — Второе: если они подрались, кто виноват?

— Он.

— Всегда он. Даже если начала она. «Ты сильнее, ты должен был отойти». — Второй палец. — Третье, и это лучшее. Через тринадцать лет он приходит в призывную комиссию, и государство берёт его тело в аренду. Хочет — посылает в Корею, хочет на флот. Кэрол в этот момент выбирает платье на выпускной. И никто во всей стране не считает это странным.

— Ну, это другое дело, — сказал Хефнер. — Это война! Мужчины всегда воевали, а женщины хранили очаг.

— Но времена то изменились, — сказал я. — А парней будто продолжают программировать по инструкции. Первая — отдай. Вторая — ты виноват. Третья — умри, если попросят, и не жалуйся, ты же мужчина.

Ксения принесла котлеты, и мы на минуту замолчали. Хефнер ткнул вилкой, и масло с чесноком, разумеется, брызнуло ему на манжету. А я предупреждал.