Книга Ловелас. Том 8, страница 38 – Илья Взоров

Обе, не сговариваясь, порозовели — Мардж пятнами на шее, Эстер до самых ушей, — и обе сделали вид, что смотрят на указатель этажей. Очень внимательно!

Я подождал этажа три.

Потом опустил ладони ниже. На упругие попки, слега сжал ладони на ягодицах.

— Кит! — Эстер дёрнулась. — Что ты делаешь⁈

Мардж не сказала ничего.

Вообще ничего. Стояла, глядя прямо перед собой, и только дыхание у неё изменилось.

Ей нравилось. Причём нравилось настолько, что она даже не пыталась это изобразить иначе.

— А если кто-нибудь войдёт? — грудь Эстер заходила ходуном.

— Тогда, — сказал я, — мы попросим человека выйти. Настоятельно.

— А если он не захочет

— Значит, я его уволю. Директор и владелец же может расстаться с любым сотрудником в любой момент? В этом же суть капитализма?

Эстер фыркнула — и не убрала мою руку. Мардж тоже.

Тридцать девять, сорок. Звонок.

Двери разъехались.

И я встал на пороге.

Потому что от прежнего пентхауса не осталось почти ничего.

Начиналось всё с приёмной. Теперь тут сделали настоящую переднюю: светлый паркет ёлочкой, стена обшита узкими рейками светлого дерева, низкая стойка для секретаря с изогнутой фанерной спинкой — из тех новых, гнутых, что начали делать на Восточном побережье года два назад и за которыми теперь очередь. Два кресла на тонких металлических ножках, чёрные, кожаные. Круглый стеклянный столик. И одна большая лампа на штативе, с абажуром из белого матового стекла, направленным в потолок.

Никаких дубовых панелей. Никакой бронзы. Ни одного прежнего позолоченного херстовского завитка.

— Ну как? — тихо спросила Эстер.

Я не ответил и пошёл дальше.

Кабинет изменился радикально.

Панорамные окна, разумеется, остались — их убрать невозможно, да и незачем, за ними лежал Манхэттен, и в шесть вечера он уже начинал зажигаться. Стол по-прежнему стоял боком к окну, чтобы город был по правую руку, — это Мардж запомнила и не тронула.

Но он был другой.

Не тот монументальный гроб красного дерева, за которым сидел Кросетти, а длинный, лёгкий, на конических ножках, со столешницей орехового шпона и без единой тумбы — всё убрано в отдельный низкий комод у стены. Кресло чёрной кожи с подголовником, на крестовине. Большой напольный сейф со вставленным ключом. Я его сразу прибрал.

Телетайп остался на прежнем месте, у левой руки, — я на этом настоял бы в любом случае. Телевизор тоже не пропал, но его переставили и встроили в стенку с полками. И надо сказать, очень удачно.

А на стенах висело такое, чего в этом здании ранее не было. Настоящая картина, где Мэрилин в белом платье, с низким декольте посылает воздушный поцелуй. Развевающиеся волосы, перчатки… Боже, как это красиво!

— Это что?

— Нью-йоркский художник, — сказала Мардж. — Поллак. Работает в стиле drip painting в Гринвич-Виллидж. Говорят, через десять лет будет стоить втрое.

— Ты купила картину как инвестицию?

— Я финансовый директор, Кит. Я всё покупаю как инвестицию.

— Сколько?

— Семь тысяч

— Я выпишу ему чек из своих еще на три. Премия

— Это будет удачно… Мы хотим пригласить его сотрудничать с нашими журналами. Обложки и прочее.

Напротив, на длинной стене, над столом для совещаний, висели мои любимые постеры.

Три штуки, в узких металлических рамах, подсвеченные сверху. Тоже Мэрилин, из серии на красном бархате. Но не календарные с голым телом, а увеличенные кадры, зернистые, обрезанные жёстко и неожиданно: один только глаз и линия скулы; плечо и рука; смеющийся рот…