Книга Венецианский роман, страница 74 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Оресте Нава и Чезарино обмениваются осуждающими взглядами, и Нава наклоняется, чтобы поднять мягчайший плед, который соскользнул с ног Чезарино на пол. Мажордом шепчет «спасибо» тоном, где величественность сочетается с жалостью к себе; потом бросает взгляд на настенные часы.

— Теперь пора, идите.

— Бери этот поднос, мы должны отнести его вниз, – командует своему помощнику Оресте Нава.

Луиджи, который в это время любовался собой в зеркале, стоявшем на комоде, поднимает громадный поднос, назначением которого было подкрепить силы Чезарино в пять часов пополудни, и направляется к двери.

— И смотри под ноги, на ковер, – предупреждает еще раз мажордом, – о него запросто можно споткнуться.

В кухне шеф-повар и его помощники двигаются осторожно и тихо, как хирурги в операционной; они вздрагивают в возмущении, когда Луиджи с грохотом ставит поднос на каменную ступку, единственное свободное место. Но ничего не произносят. В это время быстро входит хозяйка и начинает вполголоса обсуждать что-то с поваром, и Оресте Нава отмечает, что в почтительности, с которой последний разговаривает с хозяйкой, нет ни капли подобострастия: это просто выражение уважения одного профессионала к другому. Впрочем, синьора хозяйка явно перфекционист, она видит все недостатки, что немного раздражает, но зато она умеет оценить хорошую работу. Ничто не ускользает от ее взгляда и, когда она поворачивается и осматривает Луиджи, ей достаточно двух секунд, чтобы заметить все недостатки молодого человека и его костюма.

Даже если она говорит с подбадривающей улыбкой:

— Очень хорошо. Замечательно. Прекрасно.

Красивая женщина, уже одетая и накрашенная для вечера, но еще без украшений. Прекрасная кожа, великолепные обнаженные плечи. И белое ей очень идет, ничего не скажешь. Она быстро проходит по анфиладе больших и маленьких гостиных и оказывается в столовой, которую внимательно осматривает; это последняя инспекция. Луиджи следует за ней, передразнивая сладострастное покачивание ее бедер.

Оресте Нава пытается вспомнить себя в этом возрасте: у него тоже на уме тогда был только секс, красивый задик казался ему высшим достижением акта сотворения мира. Но вот шутом он не был никогда. Он потихоньку толкает дерзкого паяца под ребра и думает: паяц и мавр, да поможет нам Бог.

В Венеции есть еще два дома, хозяйки которых соревнуются с Козимой по части светских приемов. Все трое стараются с помощью подручных средств – обедов, ужинов, коктейлей, балов – успешно разрешить проблему, которая не по зубам самым знаменитым социологам и с которой не справляются даже самые современные компьютеры, а именно: установить в условиях быстро меняющегося мира, кто в данный момент является значимой фигурой, а кто нет.

Одна из трех (самая упрямая и самая жалкая) вращается в традиционной среде европейской знати – среди последних царственных особ, еще не совсем забытых; свергнутых монархов, уже совсем забытых (ведь их считают умершими); редких принцев королевской крови и сомнительных наследников исчезнувших империй. Этот круг некоторые называют «археологическим» или «кладбищенским», уточняя, что самым подходящим местом для их собраний был бы остров Сан-Микеле с его кладбищем.

Конечно, в подобном сарказме присутствует доля тайной зависти. И ко второй из этих дам (самой агрессивной и самой жизнерадостной) тоже относятся с изрядной долей зависти и сарказма. Эта дама находится в вечной погоне за международными знаменитостями, так или иначе связанными с культурой: ей все равно, кто окажется за ее столом сегодня вечером, выдающийся русский виолончелист (а почему бы и нет?), буйный рок-музыкант, замечательный специалист по искусству инков (а что тут такого?) или красивый английский актер, обожаемый миллионами телезрительниц. Другими словами, соединение собак и свиней, говорят с возмущением две другие дамы. Хоть они и пожираемы любопытством, тем бо́льшим, чем популярнее, вульгарнее, непрезентабельнее эти персонажи.