Книга Венецианский роман, страница 45 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— Что с тобой? – сказала она. – Тебе плохо?

— Нет, нет, – попыталась я вернуться в реальность, – наверно, выпила лишний «Беллини» на голодный желудок… Ах да, извини: какую любопытную вещь ты начала мне рассказывать?

Она начала рассказывать вот про что: Званич получила конкретное предложение от Пальмарина, но Пальмарин – только посредник. А коллекцию на самом деле купила Федерхен, чтобы перепродать ее в Бразилии или еще где-нибудь на краю света, раз Артнадзор не будет препятствовать ее вывозу из Италии.

Профессиональный долг вынудил меня оторваться от личных проблем и вникнуть в ситуацию с коллекцией. Она действительно любопытная. Верно, что итальянская живопись приличного уровня лучше продается в Италии, независимо от того, можно ли ее вывозить или нет. Но с живописью совсем низкого качества дело обстоит иначе. Такой мазне, которая составляет коллекцию Званич (ее единственным достоинством было то, что это старинная мазня, мазня «эпохи»), за границей можно давать самые фантастические атрибуции и получать большие деньги – если не быть слишком щепетильным. И насколько я знаю (и я сказала это Кьяре), угрызения совести никогда не мучают мадам Федерхен.

— Этому легко поверить. Кто выражается, как она, не имеет никакого стыда, – сказала Кьяра с осуждением.

Я навострила уши.

— А как именно? – спросила я.

— Ну, как вчера, помнишь? И если бы ты слышала, что она несла сегодня вечером!.. Ведь она, конечно, пришла и сюда.

И снова ко мне вернулось подозрение, даже уверенность, в том, что Федерхен пытается провернуть какую-то большую аферу, и это неожиданно вернуло меня в состояние эйфории. Ведь еще ничего не сказано, не гарантировано, не вычислено наверняка; каждая открывающаяся возможность закрывает другую, и наоборот… Carpe diem, и даже carpe noctem^[45], подумала я, вставая, и отправилась за третьим «Беллини», несмотря на предупреждения Кьяры и присоединившегося к нам Уве в одной из его ярко-красных водолазок стиля нео-какой-то. Пробираясь через толпу, я снова была переполнена симпатией ко всем, включая Федерхен, и особенно к вечно исчезающему Пальмарину, который вдруг предстал передо мной в своем подлинном свете: ангел Господень. Что, если бы он вчера не сбежал от меня, если бы я помчалась за ним в Падую – вместо того чтобы праздно бродить по Мерчерии… Счастливая и игривая, я снова закружилась в вальсе и, переходя из одного зала в другой, наткнулась на немецкого профессора.

— Дорогой Порденоне!

Тяжело повиснув на его руке, я рассказала ему, что провела утро, с восхищением рассматривая фрески Маэстро, все замечательные, но по ошибке я пошла еще в клуатр Санто-Стефано, а там одни учреждения и никаких фресок и в помине нет.

— Ах нет, на самом деле вы вовсе не ошиблись, ведь эти фрески там раньше были, – сказал он, стараясь сделать мне комплимент. А потом воодушевился и объяснил: – Там были амуры, аллегории, библейские персонажи. И только в 1965 году их сняли, потому что они стали очень сильно разрушаться; к тому же не было никакого смысла оставлять их в помещениях Налогового управления. Теперь они все находятся в Ка-д’Оро.

Фрески сняты в 1965 году, отметила я. Это означало, что Давид был в этом клуатре более двадцати лет тому назад – и не в качестве гида, а по какой-то другой причине, которую он не захотел назвать. Вот почему он поспешил признать свою «ошибку». Или все-таки он действительно подумал, что перепутал монастырь? Была еще одна деталь, вспомнила я, которая действительно противоречит рассказу пунктуальнейшего господина профессора.