Книга Урок обольщения, страница 41 – Валерий Шарапов

— Все изъял? Все?!

— Он сердечник, — глухо проговорил Иван Саныч, отводя глаза.

Сергей, откашлявшись, поддержал:

— Как же, у сердечника лекарство изымать…

Сорокин, багровея, зашарил по собственной груди, Катерина немедленно сбегала, принесла кусок сахару с каплями. Запихав его в рот, Николай Николаевич подождал, пока полегчает, и заговорил гораздо спокойнее:

— Все верно сделал, успокойся. Ты не мог знать, что у него в голове.

— Мог, — по-прежнему глухо, глядя в пол, признал Остапчук, — видел. И он говорил…

Сорокин прервал:

— Ты не ясновидящий и не поп. — И капитан попросил Катерину: — Позвони на Петровку. Объясни все, что можно… ну, тебя учить не надо.

— Есть. — Сергеевна ушла звонить.

Сорокин оглядел подчиненных:

— Что выставились, как дубы паршивые? Марш отсюда. — Выпустив всех из камеры, он спрятал пустой пузырек в карман, начальственным голосом крикнул в коридор: — Остапчук, ко мне в кабинет!

С глазу на глаз Сорокин выпотрошил, вытер ноги, плюнул на останки, после чего уже спокойно пригласил:

— Давай еще раз, Ваня. Во сколько Новиков пришел?

— Около четырех, начало пятого.

Сорокин потер лоб, взял лист бумаги, карандаш:

— Соображаем. Около девяти тридцати — десяти, скорее всего, он получил деньги в конторе, потом попал в перерыв… сколько он у нас?..

— С десяти до четверти двенадцатого.

— Да, — капитан записал, — что он делал в это время? Он ничего не говорил?

— Говорил, что не ел, не пил, потом вспомнил про чай и бутерброд.

— У него с собой было?

— Не знаю… погоди, Николаич. Вспомнил. В буфете.

— Вокзальном?

— Точно.

— Уже что-то, — пробормотал Сорокин, обводя что-то карандашом, — стало быть, в перерыв он был в буфете. Надо опросить свидетелей, может, с кем-то за столом стоял… Так. Сел в поезд, очнулся, говоришь, в депо. Сколько у нас до депо — два сорок. Очнуться, пометаться, прийти в себя, сесть в поезд обратно — часа два. Сходится.

— Ему-то зачем врать?

Капитан объяснил:

— Это я для себя. Не врал он, тут или врать, или травиться, одновременно никакого смысла нет. И бумажки эти глупые, — Сорокин постучал по запискам, изъятым у Новикова, — не хранил бы.

Иван Саныч, откашлявшись, высказал сомнительную мысль:

— Может, вернут деньги-то. Прихватил какой торбохват в электричке, а сумма-то какая. Коли не враг себе, так должен вернуть.

Сорокин заметил:

— Да нет, Ваня, не бывает таких случайных торбохватов в электричке. И, сдается, сонливость неслучайна. Похоже на план, наглый-пренаглый.

Капитан потер лоб, покусал дужку одноглазых очков:

— И ты вот что, Ваня. О пузыречке, который Новиковский, ни слова.

— Это как?! Вскроют, увидят…

— Увидят, а что? Употребил летальную дозу, а когда — неизвестно. Может, вообще перед тем, как войти в отделение. Понял меня?

— Да зачем это?

— Затем, что ты мне нужен живой, здоровый и на свободе. Ясно?

— Так точно. Только вдруг там что важное, на пузыре-то?

— А за это не переживай, дорогой. Проверим важное и на пузыре, и внутри, но по-умному.

С улицы послышались грохот и невнятные жалобы мотора, отжившего свое, — это прибыла скорая. Одновременно, со стороны шоссе в центр, взревывала сирена — это машина опергруппы шугала всех со своего пути.

В ремесленном училище ничего не стряслось. Все всё получили вовремя, да еще с хорошей прибавкой за качество образования. Неожиданно выяснилось, что пятеро из прошлого выпуска показали ударные результаты на производстве, причем не только в Москве, но и на Дону, Урале, в Туркмении. Колька, пересчитав полученное, немедленно возликовал и потащил Олю в кафе-мороженое на Горького. Попировали. Она, ясное дело, девчонка, была в восторге, Колька же считал, что за такие деньги лучше бы дома употребить борщ и котлету-другую.