Онлайн книга «Урок обольщения»
|
— Серега, случилось что? — Что? А, — и он бездумно наврал, — нет, Ваня. Нет. Теперь он сидел один, тупо глядя на пачку отписанных дел. Кончилось все, на столе, на подоконнике чисто, внутри вот… грязюка. Паскудство сплошное. Стыдно до колик. Перед глазами каруселил тот поганый вечер, славинский шепот, жаркий, умоляющий, глаза… зрачки то есть. Он должен был настоять. Должен был взять его за шкирку, хотя бы в райбольницу оттащить, он же мог, Славин слаб был. Должен был Кольку послать звонить ноль три. Да много чего должен! Теперь-то что. «И что делать-то? Промолчать? Пожалуй, чего ж нет… никто не узнает, что ты виноват в его смерти. Да почему я-то, черт побери?! Я, что ли, по девкам шлялся, потаскушничал? Поделом получил и…» Сорокин появился и прервал течение мелких, трусливеньких и пошлых мыслишек. Вышел капитан из кабинета — без мундира, в свитере, на шее полотенце, домашний, усталый и почему-то какой-то очень старый. Лицо оплыло, как свечка, острый глаз прикрыло вялое веко, углы жесткого рта обвисли и голос… ну что твой дед шамкает. Слова, правда, родные, сорокинские, да к тому ж такие, которые никогда не предвещали ничего хорошего: — Я тут подключился немного, — он откашлялся, — ну, насчет Славина. И, в общем… ничего не хочешь сообщить? Ощущая себя голоштанным Севкой, Акимов раскололся. И вывалил, и пересказал все позорное происшествие, разговор со Славиным, трусливо наябедничал, передав его просьбы и мольбы. Сорокин слушал, не перебивая, и смотрел на стол. Только Сергей очень хорошо видел, как ползет у него из-под ворота, заливает шею страшный багрянец, и, не сдержавшись, выпалил очередью: — Обделался. Обгадился. Не надо! — Ах, теперь «не надо», — повторил капитан, но капель себе все-таки накапал. Потом еще встал, походил туда-сюда, подышал в приоткрытое окно. Потом спросил: — Боишься, что помру, что самому придется начальствовать? Молчание. — А ведь ты, Сергей, знаешь кто? — Знаю. Капли, что ли, подействовали. Или переварил капитан суть происшедшего. В общем, заговорил Сорокин уже по-другому, жестко: — Знаешь ли ты, недоопер, что из-за таких вот вхождений в положение до сих пор на улицу спокойно не выйти? Ты вот тут боевым братством да гуманизмом страдал, покрывал похабника… ну, бог ему судья. Важно то, что по Москве уже несколько эпизодов такого рода хипеса. Акимов сглотнул, пробормотал: — Даже так. Капитан зло заверил: — Гораздо хуже. Потому что это зарегистрированных случаев пять, а сколько на самом деле — никто не знает. А все почему? Молчание. — Все потому, что много вас таких, понимающих, грехи брата своего покрывающих. Жалостливых и неосуждающих. Но так-то это знаешь как называется? Ну? — Укрывательство… Сорокин рявкнул: — Именно! Именно! То, что помер в итоге Славин… от кровоизлияния в мозг, если интересно, — тоже твоя вина. Как жить-то с этим станем, и ты, и я? Тут из коридора подал голос Остапчук, голос тихий, примиряющий: — Ну так похолодает скоро, товарищ капитан, Николай Николаевич. Они и уймутся. По холоду похабничать неудобно, не чукчи, непривычные. Сорокин от неожиданности гаркнул и на него: — Вам что тут?.. Иван Саныч преспокойно, крайне смиренно соврал: — Забыл кое-что. — И, пройдя за свой стол, начал в нем шарить. Николай Николаевич ждал, сержант все шарил и шарил. Наконец капитан, потеряв терпение, отправился туда, куда собирался изначально, — в уборную. Лишь на пороге он повернулся, глянул с отвращением на акимовские останки: |