Книга Тонкий лед на глубине, страница 8 – Алексей Градов

Барышев хрипел, его мокрый лоб уперся в плечо Шелеста; от механика шел жар, словно от раскаленной топки.

— Еще… раз! — выдавил дизелист сквозь стиснутые зубы. Желтая слюна брызнула из угла его рта. — Пошла… родимая…

С оглушительным звуком, похожим на пистолетный выстрел, верхняя петля лопнула. Гранитная четверть выкрошилась куском размером с кулак, ударившись о доски пола. Замок вывернуло с мясом: чугунный ригель срезал крепежные винты и вывалился внутрь, звякнув о каменный порог.

Дверное полотно резко, без сопротивления, распахнулось внутрь темного помещения.

Тяжелая волна спертого, перегретого воздуха вырвалась из кабинета наружу, смешавшись с коридорным сквозняком. В нос ударила смесь запахов: сладковатый дух крепкого остывшего шиповника, едкий нагар дешевого табака «Беломорканал», тонкая, почти неуловимая нота медицинского спирта и отчетливый, металлический запах свежей венозной крови.

Сквозняк, ворвавшийся вслед за сорванной дверью, немедленно вздул тяжелые суконные шторы на наглухо задраенном окне в глубине комнаты. Ткань взметнулась черными крыльями, хлопнув по стеклу, за которым в абсолютной темноте бушевала Ладога.

Шелест первым перешагнул через порог, выставив вперед фонарь.

Белый диодный конус разрезал полумрак, выхватив массивный дубовый стол, заваленный синьками гидрологических промеров, опрокинутую фарфоровую кружку, из которой темная лужа стекала на край зеленого сукна, и высокое кожаное кресло с каретной стяжкой.

В кресле сидел Гордеев.

Его массивное тело неестественно завалилось на левый бок, вжимаясь в подлокотник. Голова начальника станции была запрокинута назад под изломанным, неестественным углом, обнажая багровую, вздутую шею с расстегнутым воротом фланелевой рубахи. Глаза — мутные, подернутые сероватой пленкой начинающегося высыхания роговицы — неподвижно смотрели в темный сводчатый потолок. Нижняя челюсть отвисла, застыв в беззвучном, искаженном спазме, обнажая желтые прокуренные зубы.

На полированной поверхности стола, прямо перед его скрюченными пальцами, застыла вязкая капля темной сукровицы.

Шелест сделал шаг через щепу расколотого косяка, подошвой вдавив в доски обломок чугунной планки. Металл хрустнул под тяжестью тела. В воздухе кабинета, стиснутом метровыми гранитными стенами, висел плотный, почти осязаемый настой: терпкая сладость остывающего отвара шиповника, кислый срез засохшего лимона на блюдце и въевшийся в обивку мебели, в корешки книг и в штукатурку едкий, махорочный дух «Беломора». Поверх этих привычных запахов тянуло едва различимым щелочным холодком — так пахнет свежая, еще теплая венозная кровь, начавшая сворачиваться на воздухе.

Луч фонаря в руке Шелеста зафиксировал детали рабочего стола. Дубовая столешница, крытая потертым зеленым сукном, была завалена кальками глубинного батиметрического профиля. Фаянсовая кружка лежала на боку; темная жидкость пропитала угол ватмана и мерно, через секундные паузы, капала в щель между половицами под креслом: кап… кап… кап.

Виктор Гордеев не просто сидел в кресле. Его тяжелый, грузный корпус оплыл влево, втиснувшись между кожаным подлокотником и массивной тумбой. Подбородок задрался к сводчатому потолку, складки багровой кожи на шее натянулись, словно сыромятные ремни. Глазные яблоки застыли под полуприкрытыми веками, белки потеряли влажный блеск, подернувшись тусклой белесой пленкой высыхания — феномен пятен Лярше, признак, который Шелест фиксировал в протоколах десятки раз. Пальцы правой руки начальника метеостанции скрючились в судорожном спазме, ногти глубоко вдавились в ладонь, оставив на коже белые лунки без кровотока.