Книга Тонкий лед на глубине, страница 107 – Алексей Градов

Врач накрыл ожоговое поле трехслойной атравматичной сеткой с восковой пропиткой и начал накладывать окончательную повязку.

Его пальцы двигались с армейской четкостью. Эластичный трубчатый бинт плотно, но мягко охватил кисть и лучезапястный сустав, надежно изолируя поврежденную поверхность, но оставляя пальцам легкую степень подвижности. Поверх легла косыночная повязка из белого полотна, зафиксированная на шее Шелеста широким узлом: правая рука теперь удобно покоилась у груди, разгружая плечевой пояс.

— Первые сутки не мочить, компрессию не ослаблять, — Кузнецов снял латексные перчатки, бросив их в контейнер для медицинских отходов, и подошел к настенному умывальнику. — В десять утра сделаю пробу на чувствительность и введу противостолбнячную сыворотку. А сейчас — марш приводить себя в порядок. Вон там, за ширмой, раковина, чистое полотенце и мыло. Смывайте этот кошмар.

Шелест поднялся с винтового табурета.

Тело отозвалось глухой, но уже вполне контролируемой ломотой в суставах. Спасительное тепло судовых калориферов растопило внутренний лед: морозная скованность, парализовавшая мышцы последние шесть часов, ушла, оставив место тяжелой, свинцовой усталости человека, завершившего марафон на пределе сил.

Он прошел за белую полотняную ширму в угол лазарета.

Там, в глубокой нише переборки, стоял массивный фаянсовый умывальник с хромированным смесителем судового образца. На полочке лежали кусок темного дегтярного мыла в ребристой мыльнице и свежее вафельное полотенце с синей флотской полосой.

Шелест протянул здоровую левую руку к крану и повернул тяжелый четырехгранный маховик горячей воды.

Трубы отозвались коротким глухим гидроударом. Из излива с шипением ударила упругая, дымящаяся струя чистой, прозрачной пресной воды. Настоящей горячей воды — блага цивилизации, которое на острове Сухо казалось абстракцией из прошлой жизни.

Шелест подставил левую ладонь под струю.

Тепло обожгло кожу, заставив рецепторы вспыхнуть резким покалыванием. Он подхватил мыло, быстро взбил плотную, пахнущую березовым дегтем и щелочью пену и начал смывать с себя следы полярной ночи.

Вода текла по лицу горячими ручьями, растворяя жирные слои каменноугольной сажи из вентиляционной шахты, мелкую гранитную пыль, кристаллики замерзшей озерной соли и бурые микроскопические брызги чужой крови. Мыльная пена мгновенно становилась грязно-серой, смываясь в сифон темным маслянистым водоворотом. Шелест тер лоб, виски, жесткую трехдневную щетину на подбородке, смывая слой за слоем въевшийся страх, чужую алчность и холод мертвого форта.

Он трижды ополоснул лицо, смыв мыло до скрипа чистой кожи, выключил кран и снял с крючка жесткое полотенце.

Тщательно, промокательными движениями осушив лицо и шею, Шелест поднял голову и посмотрел прямо перед собой.

На переборке над умывальником висело овальное зеркало в латунной рамке на четырех амортизационных пружинах.

Из зеркальной глубины на него смотрел человек, которого он не видел три года.

Да, лицо осунулось, серые тени залегли под глазницами, скулы заострились под натянутой бледной кожей, а на висках отчетливее проступила жесткая белизна седины. Но это больше не было лицо сломленного, сбежавшего от самого себя неудачника, искавшего забвения на краю света.