Книга Джалар, страница 60 – Тамара Михеева

— Мы должны найти Джалар. Раньше, чем они, – сказал Тэмулгэн, почти успокоившись.

* * *

Такун уснула не скоро, но все-таки уснула. А Тэмулгэн так и лежал, смотрел сухими глазами в потолок. Пока жена держала его за ноги и причитала, какой-то проблеск воспоминаний мелькнул в его голове: вот он, Мадран и Баирте стоят посреди огромного зала, а перед ними в кресле с высокой спинкой сидит тщедушный старичок, вертит в руках железную пластинку на цепочке. И кресло это, кажется, называется трон (он смутно помнит, что вроде бы встречал где-то это название, может быть, в книжках, прочитанных в детстве), а старичок, значит, – король? Нет, как-то по-другому называют его, но как – Тэмулгэн не мог вспомнить. А вот сейчас чужак сказал то самое слово – император.

Старик выглядит не просто уставшим – изможденным и очень больным. Он говорит что-то, какие-то слова, но они несутся мимо, Тэмулгэн не успевает их ухватить и понять, будто он в коконе, будто невидимое одеяло укутало его и защищает от этих слов. Он смотрит на Мадрана, смотрит на Баирте, он понимает, что слова старика впиваются в них, как пиявки, прорастают в них, пускают корешки. Тэмулгэн хочет закричать, остановить их, силится спросить, где Шона, ведь они пришли сюда за Шоной, но не может выдавить ни звука.

Сейчас, лежа в своей постели, в своем доме, в родном Краю, слушая дыхание жены и привычно уже не улавливая дыхания матери, он силился вспомнить, что было потом. Он даже вспотел, заболела голова, но дальше – темнота.

Такун стирала в Олонге белье и плакала. Все пошло наперекосяк после того, как дурочка Шона уехала с чужими людьми! Или еще раньше? Такун пыталась вспомнить, когда она начала замечать, что Тхока стала меньше говорить и будто прислушивается к себе или к миру? Кажется, еще до невестиных гонок, до Жарминаха еще. Такун охнула, онемел затылок, она уткнулась лицом в мокрую ледяную рубашку мужа.

«Это я. Это из-за меня. Я что-то неправильно сделала там, у Неске, только что, что? Я же хотела как лучше, хотела, чтобы доченька моя была со мной! Ну и где она теперь, глупая ты курица!» Такун в сердцах швырнула рубашку в воду. Рубашка была хорошая, почти новая, но она не стала ее вылавливать. Стояла и в бессильной злобе смотрела, как та уплывает по течению, вниз, вниз, к Щучьему озеру, и дальше, дальше, до самого озера Самал. Вот и пусть плывет! Пусть плывет и уносит с собой все их беды! Такун подхватила корзину с бельем; согнувшись, побрела к дому. Она снова пойдет к Неске, она и к Вире пойдет, если надо, хоть и не верит в ее силу, и к Мэве, старой-престарой лойманке Лосей, хотя сейчас к Лосям нельзя: узнает кто из Рысей – со свету сживут. Говорят, еще где-то в лесу, далеко, за горой Старший брат, живет могучая лойманка, только вот никто никогда ее не видел, и есть ли она, или это только желание людей обратилось в слухи и россказни…

«Если придется, я душу Нави отдам, только бы дочь спасти, – пообещала Такун. – Если она еще жива». Мелькнувшая эта мысль так испугала ее, что Такун чуть не закричала. Жива, конечно, жива, она спряталась, она ушла к озеру Далеко, а может быть, к Рогатой горе, но она сильная, она справится, Явь на ее стороне.

Кто-то перехватил у нее корзинку, Такун вскрикнула, но тут же выдохнула: Эркен.