Книга Поцелуй Снегурушки, страница 97 – Мария Тиамат

— Косу заплету и спущусь. Ступай!

Окончательно взяв себя в руки, Аксинья села перед зеркалом и, достав гребень, тщательно расчесала достающие теперь до бедер медвяные волосы. К сожалению, они никогда не были такими пышными, как у Феодоры. Зато тело раздалось и пополнело. Из худощавой, угловатой девчонки Аксинья превратилась в ладную девицу, на которую любо было глядеть. Увесистая лента, шитая бисером, заструилась сквозь локоны, оканчиваясь резным накосником Ежены. Приведя себя в порядок, Аксинья повесила на шею мешочек с зерном, который всегда носила с собой для птиц, и спустилась в светлицу, где уже разливался аппетитный запах румяного хлеба.

Мать с Милицей заканчивали накрывать на стол, расставляя сочные рыбники, медовые лепешки, сметану, моченые с брусникой яблоки. Евдокия, должно быть, ушла на двор к скотине. Увидев старшую сестру, Милица коротко кивнула, отворачиваясь к печи, и Аксинья, не проронив ни слова, отозвалась тем же. От равнодушного молчания утро спасли носящиеся по избе с веселым гомоном шестилетний Архипка и еще двое народившихся у Марфы сыновей: Тиша и Степка. Увидев старшую сестру, они с хохотом запрыгали вокруг нее, прячась друг от друга в глубоких складках лазурного сарафана. Аксинья невольно улыбнулась: малыши были единственными, кто не придавал ровным счетом никакого значения ее дару, и их безусловное обожание всегда вызывало у нее умиление.

— Ну-ка, демонята, угомонились! Трапезничать пора, – добродушно прикрикнул на них отец, распахивая дверь. В дом тут же ворвался ни с чем несравнимый аромат мороза и сена, за которым Емельян ездил с утра на гумно. – Доброго утра, дочь моя. Как ты? Хорошо ли спалось этой ночью? – добавил он, отдельно обращаясь к Аксинье.

Та кротко склонила голову.

— Благодарю, тятенька. Вполне.

Ореол почтения, которым она была окружена в деревне и в семье, не отменял того правила, что родители оставались хозяевами ее судьбы. Порой Аксинья угадывала в их глазах страх, будто бы они не знали, как обходиться с грозной ведуньей, в которую превратилась их тихоня дочь. Это двусмысленное положение всегда наполняло Аксинью печалью, словно отделяло от лона семьи. Нередко ей казалось, что она приживальщица, которая по удачному стечению обстоятельств заняла в чужом доме чей-то угол.

После плотного завтрака все от мала до велика засуетились, собираясь на улицу. Пока Евдокия, мать и Милица гонялись за непоседливыми мальчишками, Аксинья выгребла из печи в плошку горячую золу, быстро накинула шубу, пуховый платок и, выйдя на крыльцо, сразу направилась в сторону березовой рощи. Мягко поблескивал схватившийся от ночного заморозка снег, но во влажном воздухе уже угадывалось сладкое дыхание земли. Оно поднималось тонкими струйками к голубеющему небу, в котором с наслаждением купались пестрые скворцы. Их трелям вторила чующая солнечное тепло, уже мечтающая вырваться на волю домашняя скотина.

Встречающиеся по пути люди почтительно кланялись ведунье. Привыкнув находиться в центре внимания, Аксинья отслеживала выражение лица каждого, сразу просчитывая, как повести себя и что сказать, если к ней вдруг обратятся с просьбой. Конечно, сегодня ее вряд ли осмелятся побеспокоить жалобой о нарыве или прокисшем из-за сглаза молоке, но осторожность никогда не помешает. Аксинья ступала быстрым шагом, показывая, что занята и не собирается ни на что отвлекаться перед ответственным моментом. Дорога уходила за околицу, как стрела, являя белоснежную пустоту, и Аксинья не могла отделаться от ощущения, что перед ней раскинулось ее будущее – такое же неприкаянное и одинокое.