Книга Поцелуй Снегурушки, страница 92 – Мария Тиамат

Аксинью мелко-мелко трясло: впервые она отдавала себя на суд. Всю жизнь обманывая и таясь, наконец-то говорила правду. Ей не нужно было прощения. Муки раскаяния, которым она предавалась в заточении, истерзали ее страшнее своры псов, Иван теперь это ясно понимал. Как понимал и то, что, сказав про свою любовь к ней, про то, что она единственная сейчас помогает ему не сойти с ума от отчаяния, он сделает Аксинье только хуже, потому что она не считает себя достойной любви. И потому вместо того, чтобы утешать, Иван схватил Аксинью за плечи и грубо встряхнул, прикрикнув:

— А ну, прекратила реветь! И если ты действительно раскаиваешься, то выполняй свой долг и будь моим оружием, а не распускай сопли!! Как я без тебя расправлюсь с демоном?!

Пискнув от ужаса, Аксинья замерла. Из опухших красных глаз все еще текли слезы, но в них наконец-то появилась некоторая осмысленность.

— Да… да-да, конечно… Мы должны ее уничтожить, – кивнула она, икнув. Шумно шмыгнула носом, все еще вздрагивая, и наконец-то заозиралась. – Где же мы очутились?

— Хороший вопрос… Еще бы и переночевать, и сил набраться где-то надо.

— Ваня… – Аксинья пристально всмотрелась в него, угадывая за напускным спокойствием подлинное состояние души Ивана.

— А что поделать? – Иван отстраненно пожал плечами. – Убивать демона на голодный желудок уж точно гиблая затея.

Намеренно или по воле случая домовина Плакальщицы не выпустила их обратно к погосту. Иван окинул взглядом обступившую их громаду бора – заиндевевшего, застывшего в глубоком сне. Качающие верхушками сосны глухо покряхтывали, внимая заунывной колыбельной северного ветра, который, наверное, нашептывал им о своих странствиях. И сосны-кумушки, кутаясь поглубже в снежные шали, дремотно клевали носом: «Да-да, так оно и было… Спой нам еще! Корни наши глубоки, и думы неспешны». На гребнях сугробов, точно пена, золотились обрывки осыпавшейся коры. Солнце пробивалось сквозь завесу облаков размытым пятном, уже отмерив бо́льшую часть дня, сверкало на свисающих с веток сосульках.

— Подожди-ка… – протянул Иван, прозревая. Поднявшись, он медленно двинулся от дерева к дереву, внимательно их изучая, пока не воскликнул: – Я знаю эту зарубку! Вон там должна быть еще одна, крест-накрест!

И побежал, бесцеремонно взметая вокруг себя снежную пыль. Аксинья, все еще шмыгая, кое-как поспевала следом. На втором стволе и правда искрился застывшей смолой крестообразный рубец. Иван надтреснуто, с облегчением засмеялся:

— Это наши места. Вон там, за ложбинкой, охотничья сторожка, где мы с отцом и другими мужиками всегда оставляем припасы. А дальше уже и деревня будет. Идем!

Все так же оставаясь внешне невозмутимым, Иван принялся прокладывать путь. Он не мог сказать, что это было – отчаяние или решимость отомстить. Но чувство свернулось в душе тугой пружиной, чтобы выстрелить в нужный час.

До сторожки и правда оказалось всего ничего, даже запыхаться толком не успели. Сперва показался соломенный навес – сквозь запорошенные снегом жерди маяком горели бока сосновой поленницы. И тогда уже Иван с Аксиньей разглядели и обледенелую сторожку, по окна утонувшую в наносах. Снег лежал на ее крыше, точно искристый слоеный пирог. Примерзшую дверь пришлось отмыкать чуть ли не кинжалом, и когда она со вздохом открылась, в лицо терпко пахнуло прокопченным деревом. А внутри наконец-то ждало человеческое, родное: каменный очаг, длинная дубовая лавка, на которой ютилась кухонная утварь во главе с котелком, запасы вяленой оленины и сухарей. Все было покрыто серебристой вязью инея.