Книга Поцелуй Снегурушки, страница 91 – Мария Тиамат

— Скорее! – встрепенувшись, закричала Аксинья. – Что-то случилось, и Снегурушка перестала сдерживаться! Скорее, пока еще кто-то тебя помнит!

Волоски на глазах рассыпа́лись в черную пыль, и та развеивалась в воздухе. Не считая, сколько осталось, Иван схватил Аксинью за руку и ринулся в сени. С размаху толкнул плечом дверь. Яркая белизна ослепила, заставив голову закружиться, тело отяжелело. По щекам и лбу хлестнула стужа, перехватывая дыхание, и Иван, не удержавшись, рухнул в сугроб. Тут же от неожиданности хлебнул шершавое ледяное крошево вперемешку с иголками и чешуйками шишек, отчего противно заныли зубы. Кашляя и отплевываясь, он забарахтался в глубоком снегу, который норовил насыпаться в уши, нос и за шиворот, а когда выпростался, увидел над головой, в обрамлении голых черных ветвей, знакомое тусклое небо. И сразу стало очень тихо. Смолкли вопли Плакальщицы, только где-то неподалеку деловито стучал дятел.

— Успели? – прошептал Иван.

— Кажется, да, – потрясенно пробормотала Аксинья. – Чуешь, как жажда гложет? Такое бывает только в мире живых. И снег… О чудо, снег! Всамделишный!

И правда: таких голода и жажды Иван не испытывал еще никогда. Будто сутки ни маковой росинки в рот не попадало. И одежда на нем была вся прежняя, словно и не терял он ничего. А вот Аксинья осталась в сарафане и уже начинала дрожать. Однако угроза окоченеть насмерть ее, казалось, совсем не заботила: вместо того чтобы вскочить и отряхнуться, она в неверии ощупывала покрасневшими руками деревья, землю, а затем и саму себя.

Сев, Иван раскрыл ладонь, которой все еще сжимал тряпицу, и с нее ссыпалась последняя горстка праха.

— Как же так? – прохрипел он растерянно. Горло все еще кололо от снега, а может быть, это подступили слезы. – А Марьянка?.. А Пантелей и старики Лемеховы? Не могла же она всех… сразу…

Но что-то подсказывало, что могла и час этот настал, а он, Иван, вернулся слишком поздно. Спешил, спешил – а ничего не вышло. И от этого разливалась по жилам черная, испепеляющая ярость. Может быть, потом он будет выть, как Плакальщица. Может быть, потом захочется умереть, когда не останется ни деревни, ни семьи, ни рода – ничего, что связывает его с этим миром. Ведь, в сущности, все горести и радости Ивана были сосредоточены в родном краю, в который когда-то пришли его прадеды. В котором собирался однажды нянчить внуков и сам Иван. Как и братья, и Марьянка, и Верба. Каждый из них старался сделать что-то хорошее, чтобы всем жилось ладно и дружно. Деревня была словно продолжением его самого. И если из груди вырвали горячее, истекающее кровью сердце, как превозмочь образовавшуюся пустоту?.. Но все это будет потом. А сейчас – сейчас все мысли Ивана заполнила Снегурушка, чей бездыханный труп он мысленно сжимал в руках.

Зато рядом вдруг заголосила и упала ему в ноги Аксинья.

— Прости меня, Иванушка! Это все я… Это все из-за меня, окаянной! – она обливалась слезами, и горе ее было столь искренне, что Иван даже поразился, как можно так страдать из-за незнакомых людей. Аксинья продолжала, подвывая: – Если бы я не ела те яблоки, если бы знала, что в яблоне последняя воля Йота теплится и преграждает Моране путь незримым щитом… Не отпирайся, ты видел мое прошлое, – заметила она и сдавленно призналась: – Как и я твое. Все видела: и как вы живете, и какие соседи у тебя хорошие, и как с Агафьей рассорился… А теперь больше нет их на этом свете! Принесла я им сквозь столетия погибель! Права была матушка: нет от меня никакого толку.