Онлайн книга «Поцелуй Снегурушки»
|
— Постой-ка… — Да ты слушай, слушай. – Иван изо всех сил старался сохранять серьезный вид, наблюдая за все возрастающим недоумением Аксиньи. – Очнулся – а вокруг светло, точно днем, хоть и солнца никакого нет. А это пышет жаром золото да веет морозом серебро вокруг. И смотрит на меня уховертка с собаку величиной. Рога свои наставила. «Ты, – говорит, – волшебные яйца украл, потому и попал в подземное царство. А я страж местный. Коли хочешь подобру-поздорову выбраться, придется тебе три испытания пройти!» Ну я, конечно, шапку набекрень – где наша не пропадала! «Давай свои три испытания», – говорю. Брякнул так – и чувствую, за пазухой что-то шевелится. А это от моего тепла уже созрели и вылупились птенцы. Голоднючие, точно волки. Закричали, завертели шеями, а как увидели уховертку, так и сожрали ее с потрохами. Даже рожек не осталось. И как только не лопнули! Ну, думаю, драгоценностей я лишился, с недругом расправился – пора и домой выбираться живу-здорову. Пошел по подземелью, а там хлев стоит, а в нем кони тонконогие да шелкогривые. Глаза у них яхонтовые, копыта – чистый агат, и при каждом шаге будто колокольчики разливаются. Ну спрятался я в лошадиный хвост и сижу, жду. — В хвост?! — Подожди, уж скоро конец сказочке-то. Долго ли, коротко ли, явился пастух и начал ворота отпирать, приговаривая: «Ох вы мои лошадушки, застоялись, заскучали одинешеньки! В подземелье-то солнышко не светит, травка-то не растет. Сейчас я вас в верхний мир пастись выпущу». Свистнул – и рванули кони резвые, только держись. Один мой хромает. Пастух его и спрашивает: «Что это ты, друг мой, тащишься? Али не холю, не лелею тебя?» «Холишь и лелеешь, хозяин, да только ноги мои подгибаются, не пускает их земля холодная». Остановил пастух табун, стал щупать коня со всех сторон, а я юрк – и в гриву к кобыле переметнулся. Не нашел пастух напастей, снова погнал табун. Плетется на этот раз клячей моя кобыла. «Что это ты, кума моя, тащишься? Али не холю, не лелею тебя?» «Холишь и лелеешь, хозяин, да только шея моя к земле клонится, мочи поднять нету». Ну, думаю – пропаду! Найдет он меня рано или поздно. Оглянулся – а уж и бежать некуда, только один жеребенок передо мной прыгает. Ну я и скользнул к нему в ноздрю. Осмотрел пастух кобылу, не нашел порчи, в затылке почесал и вновь погнал табун. А жеребенок-то легкий, прыгучий, ему все нипочем. Вывез он меня наружу, а там я и деру дал. — Да что… что ты такое мелешь-то! – Аксинья уже покатывалась со смеху. – Вот выдумщик! Засмеялся и Иван, от души потешаясь над своей сказочкой. Ему было приятно развеселить Аксинью: сама она улыбалась редко, будто бы постоянно одергивала себя или, наоборот, что-то не давало ей покоя. Однако порой, когда Аксинья забывалась, звонкий смех преображал ее, и тогда в расцветающей на губах улыбке проступало что-то до умиления беззащитное, по-детски застенчивое, отчего у Ивана щемило сердце. Вот и сейчас ему захотелось протянуть ладонь, коснуться теплой щеки и отчетливее разглядеть украшающие ее веснушки, эти маленькие рыжие солнышки. Словно почуяв его настроение, Аксинья насторожилась. Сощурилась, придирчиво окидывая взглядом, и тихо промолвила: — Кажется, мы прибыли. Со спины пахнуло холодом и сырой землей. Подскочив, Иван увидел возникшую из ниоткуда посреди безбрежной воды избушку Плакальщицы. Несмотря на чистый озерный воздух, она была все так же овеяна клоками зеленоватого тумана, и розовые лучи рассвета не скользили по крыше, проходя призрачный силуэт сруба насквозь. Дверь бесшумно отворилась, и пожилая женщина без имени и возраста, роняя слезы, кивнула путникам, будто бы и не минуло нескольких дней. |