Книга Поцелуй Снегурушки, страница 84 – Мария Тиамат

Когда Ежена вернулась, протянув россыпь влажных разномастных камушков, Аксинья ощутила, как они пульсируют, вобрав в себя частички ее тепла, чаяний и сомнений. Медлить было нельзя. Поманив Ежену за собой, Аксинья увела ее выше по течению, в дикие заросли люпина, который уже вымахал в человеческий рост. Скрывшись среди душистой луговой поросли, Аксинья велела:

— Брось камни на землю.

Побледневшая, испуганная Ежена неуверенно раскрыла ладонь, позволяя голышам мягко соскользнуть. Аксинья склонилась, пытаясь прочесть явленное, однако тайный смысл не поддавался. Блуждая вокруг да около, поддразнивая, он неизменно ускользал из поля зрения. Это раздражало. Аксинья прикрыла глаза и устремилась в темноту, откуда доносился зов, ухватила нити предсказания, вытягивая их наружу.

Когда сила, корень которой она нащупала, заполнила ее нутро, Аксинья хрипло вскрикнула. Ей казалось, будто ее конечности свело судорогой, а тело, подобно марионетке, нанизали на некий стержень и она стала теперь его сосудом, но не сутью, а суть в ней появилась иная. Словно та власть, к которой она исподволь все это время стремилась, наконец-то подчинилась ей. Сила распирала, подчиняла кости и мышцы. И, принимая в себе это чуждое, неведомое, Аксинья начинала видеть его глазами. Суть вещей проступала сквозь привычные очертания, и камни, выпавшие из дрогнувшей руки подруги, говорили с ней, необъяснимым образом складываясь в узор…

— Норов у тебя крутой, как у быка, Ежена, – хрипло выдавила Аксинья; ее мутило от зыби, которой подернулись небо и травы, будто то были не они вовсе, а лишь их бесплотное отражение. Голос у нее прорезался низкий, властный, она и сама дивилась, откуда он такой взялся. – Тяжко тебе будет поначалу в чужой семье, свекру да свекрови-то прислуживать. А муж твой до ласки будет не особо охоч, хоть и зла за его душой тоже не окажется. Много слез прольешь ты поначалу, на локотке спать будешь^[37]. Но ничего, притерпишься помаленьку, и жить будете ладно. Детишек народится у тебя много, всех выносишь и всех выкормишь, и станут они тебе крепкой опорой.

Только теперь, изрекши предсказание, Аксинья почувствовала, как отпускает ее наваждение. Ветер, колышущий сарафан, вновь обрел прохладу, в траве зазвенели насекомые. Ежена, отпрянув, с тревогой всматривалась в искаженный лик подруги. Однако, осознав свою судьбу, она часто-часто заморгала, смахивая невольные слезы, поклонилась и вдруг, резко повернувшись на пятках, убежала, оставляя Аксинью в одиночестве.

Что ж, действительно, как прежде, больше не будет ничего.

Иван уже вынырнул из чужого прошлого, сознавая себя, стряхивая крупицы ожесточения, которое разрасталось в душе колючим терновником, когда в его сон вторгся знакомый леденящий голос:

Иван рванулся, пытаясь высвободиться из когтистой хватки тонких пальцев, но среди сонма неясных теней грядущего и прошлого не было точки опоры. Оставалось лишь барахтаться, борясь с превосходящим по мощи противником. Песня душила, окутывала плотным туманом, который забивал киселем легкие. Иван ощутил, как тонкие иглы-клыки приблизились к его шее, готовясь к ядовитому укусу… Еще миг – и станет поздно. В последнем отчаянном усилии он швырнул свое тело вперед – и со слабым стоном выпростал из-под себя ладонь, которую неудачно прижал бедром. Исчезли вьюга и жуткий лик Снегурушки, однако песня продолжала звенеть и плакать: