Книга Поцелуй Снегурушки, страница 133 – Мария Тиамат

Это значит, свадьба скоро.

— Как, уже?..

Брызнули слезы из глаз, сдавило железным обручем горло… Все-таки не удержалась, заревела, как девчонка, хоть и знала, что, сколько бы ни лезла вон из кожи, не успеть за год то, что другие несколько лет копят.

— Чего голосишь, малахольная? – тетка Маланья подлетела тут как тут.

— М-ма-ало… – размазывая слезы, выдавила Аксинья. – Как я такое-то приданое жениху при людях поднесу? Только Ивану и успела рубаху вышить.

— Да будет, будет тебе, – замахала на нее Маланья. – Рази мы тебя, голубку, оставим без подарка? Такой мастерице и помочь не грех. Вот я тебе своих рушников добавлю, а в сарафане моем пойдешь, еще бабка моя на свадьбу его надевала. Хороший, нарядный. И будет ладно, и будешь красавица, ну?

Аксинья сквозь слезы сдавленно улыбнулась.

— Спасибо, матушка.

— Вот и вытри сопли. Главное, жениху вышивай, на него все смотреть будут, на мастерство твое. – Обернувшись, тетка Маланья погрозила обалдевшему Ивану: – Ты смотри за ней получше! Заполошная она у тебя, всю себя изведет и в могилу загонит.

Оторопело проводив большуху взглядом, тот вдогонку воскликнул:

— Еще б она меня слушала! – Помедлив, подошел к потупившейся Аксинье, взял ее за руку. – Ну что ты, Синья. И мне непросто, нет у меня того хозяйства и двора, который хотел бы тебе дать. А все же ждать – всю жизнь прождешь.

С готовностью Аксинья приняла обряды новой религии, которые причудливым образом переплавились с соблюдавшимися в ее время. Покрыла темя струящимся платком, под которым распустила волосы – уже не девица, но еще и не женщина. Скинула обувку: идти ей теперь следами мужа. Только села босой ждать у окошка горницы, уж стало слышно, как воюют у околицы парни с девицами, пытаясь пробиться сквозь плотный заслон. Угрозы, насмешки, ритуальные причитания – и хоть знала, что понарошку все, а побежали по телу мурашки.

Вот уж загрохотали по двору, грубо захлопали дверями: все громче, громче рыскают по углам… Аксинья не выдерживает, вскрикивает, когда толпа дружек во главе с Иваном вваливается к ней в горницу. Мучит память, как когда-то так же вся деревня ощерилась против нее багром и копьем, окружила плотным кольцом, грозя расправой.

— Что ты, горлица, – успокаивает один из них. – Не со злом мы пришли к тебе. Упорхнула ты далеко, а вот наш охотник просил тебя найти, к нему привести. Пойдешь ли?

И отпускает наваждение, и возвращается румянец щекам, и блестят глаза, отыскав Ивана. Он, выступив вперед, торжественно протягивает ей на рушнике пару сапожек, для которых сам зимой добывал кожу. Молча принимает Аксинья дар, приподнимает подол, показывая всем омытые настоем зверобоя и крапивы лодыжки, и обувается. Затем берет с табурета рубашку и пояс, которые заранее принесла с собой:

— Красен твой гостинец, да мой еще краше будет!

И сияет ткань червонным золотом, цветет маковыми полями в рассеянных лучах полуденного солнца, что пробивается сквозь слюду. Совсем страх проходит. С гордостью и затаенной усмешкой смотрит Аксинья на замерших в восхищении парней. Иван, когда принимает одежду, не выдерживает и наклоняется, целуя ее в покрывающий волосы платок, и в этом жесте вся нежность, вся торжественность момента.

После того как он быстро надевает подарок, запястья им крепко связывают пояском, и так, обрученные, они выходят к честно́му народу на улицу, где уже полнятся угощением столы. Селяне на крыльце осыпают их зерном, и уже ожидающий с молитвенником староста принимает у Аксиньи и Ивана обеты Близнецам-Создателям и осеняет новую судьбу, на которую они вступили, благословлением Бездны.