Книга Поцелуй Снегурушки, страница 130 – Мария Тиамат

Развернулось, запело куликами да жаворонками, ласточками да коростелями лето искристое. Расцвело липой душистой, запенилось березой жемчужной. Раскинуло поля пестрые, дыхнуло росами сладкими и ночью парно́й, что нежнее и ласковее дня. Зашептало ручьями и медвяными травами…

Навалилось духотой и пылью, хлестнуло зноем лето красное. Въелось мошкарой в глаза, пропитало ядреным потом, пригнуло спину к земле трудом тяжелым. Прокатилось колесом огненным по посевам и рощам, нахмурилось грозою страшной, необузданной…

Глубоко и покойно вздохнуло, нарезвившись, лето удалое. Окутало туманами молочными, пролилось рассеянным грибным дождичком. Зарделось в низинах ягодами сочными, сверкнуло в вышине звездами холодными, потянуло первой влажной прохладой да мхом, да пряными ароматами спелых яблок и хрусткого сена.

С того момента, как люди вышли на пахоту, и до самого первого снега Иван и Аксинья не знали продыху, работая за четверых. Кормили их в каждой избе по очереди, чтобы у всех убыло запасов поровну, и каждую семью и Иван и Аксинья стремились и за хлеб отблагодарить, и сделать что-то еще: лучше, искуснее, чтобы не совестно было помощь принимать потом, как свадьбу сыграют.

Дядька Евсей, который на самом деле Ивану был вовсе не дядькой, а хорошим знакомым его отца, согласился похлопотать, чтобы к будущей весне Иван и Аксинья устроились своим хозяйством. Еще после битвы со Снегурушкой Иван хотел увезти что-нибудь на память из родительского дома, но передумал: родные вещи слишком жгли сердце, оглушали печалью и тоской, и поэтому все их поглотил погребальный костер. А вот утварь из уцелевшего жилища Агафьи Иван решил забрать. Что-то еще он рассчитывал заработать охотой и ремеслом резчика, а где уж совсем не справится, должна была подсобить деревня.

Иван, пусть к вечеру и валился с ног на любую охапку сена, издалека приглядывал за Аксиньей, боясь, как бы ее не стали обижать: все-таки сказывалось, что нездешняя она. И выговор у нее был чуть иной, и обрядов местных не знала, и о том, что такое «подать» или «староста» слыхом не слыхивала. Вроде и огонь-девка, а чудна́я. Иван наплел, что на его деревню напала банда разбойников, а Аксинья вроде как их пленницей была, из далеких краев. Дала деревня Ивана разбойникам яростный отпор, да только в бойне той одним Ивану с Аксиньей и повезло выжить. Небылица была шита белыми нитками, однако люди, добравшись до Волчьего Хвоста и оглядев жуткое пепелище, и вовсе не знали, что думать. Пришлось им поверить Ивану, а вскоре кротость, услужливость и прилежность Аксиньи в труде оказались для селян весомее прочих странностей. Аксинью зауважали на каждом дворе, и, когда она шла по улице, ее приветливый голос не умолкал, перекликаясь с соседями.

Девки стали звать ее с собой у летних костров плясать, на озере купаться да лесные орехи собирать. Аксинья соглашалась, но не особенно-то дурачилась. Надорвавшись, хлебнув в свое время слишком много горя, ее сердце, точно истончившаяся струна, уж не могло взять те предельные лихие ноты, которые свойственны бурной поре юности. А все-таки Иван видел, как светились радостью глаза Аксиньи и как не сходила с губ растроганная улыбка, когда она отдыхала среди общего веселья. И был рад ее счастью и покою.