Книга Поцелуй Снегурушки, страница 125 – Мария Тиамат

Стрела дрожала, грозя промахом: девицы стояли практически друг напротив друга. Собственные озябшие пальцы казались Ивану вырубленными из камня. Налипший на ресницы иней мельтешил перед взором. «Успокойся. Ты сможешь, – велел себе Иван. – Отец учил тебя не промахиваться». И воспоминание о погибшем родителе зажгло сердце яростью, пробежало по телу жаром. Подхватив эту нить, Иван натянул ее, как тетиву, и снова прошептал, ощущая, как заклятие обретает четкую, подобно резному узору, форму:

Снегурушка глухо вскрикнула, когда стрела пробила ее грудь. Было неясно, прикончил ли ее выстрел, однако, судя по тому, как она покачнулась, рана оказалась серьезной.

И тут же эхом отозвалась Аксинья:

Едва песня умолкла, ведунья всхлипнула и бросилась к Моране, крепко обнимая ее.

— Синья, нет! – воскликнул Иван, вдруг догадавшись, что она собирается сделать. – Синья!!

Он побежал наперерез, пытаясь остановить ее, а в памяти острым осознанием всплывало предупреждение Плакальщицы: «Сама себе начертала долю горькую, сама теперь расхлебывать должна…» «Я закончу дело Йота, и вы оба наконец обретете покой!» – завершала мысль Аксинья. Как мог он оставаться столь слеп, когда все – каждый жест, каждый ее поступок – говорило именно об этом! Нет, он должен помешать ей, должен быть иной выход…

Иван позвал снова. Завизжала истошно демоница, но ведунья уже рывком увлекла ее за собой в ближайшую горящую избу. Жалобный, испуганный крик Аксиньи оборвал все внутри Ивана… ему пришлось отпрянуть, когда двускатная крыша обвалилась внутрь сруба, взвиваясь к небу яркими хвостами пламени.

Повсюду полыхали и сыпали искрами дома. Снег таял, обращаясь в ручьи. Густые черные клубы дыма уносились столбами в небо, едкий дым царапал горло. Иван долго сидел и смотрел, как догорает пламя, оставляя после себя пепелище. Не было ни слез, ни отчаяния. будто кто стер его душу подчистую. Теперь он знал, что значит остаться одному: за все то время, что Иван путешествовал с Аксиньей, он успел сродниться с ней, а теперь не осталось ни единого человека, ради кого он хотел бы выжить. Но смерть не приходила, лишь овевал щеки непривычно теплый ветер.

Когда пламя улеглось, слабо, нехотя тлея, он побрел на негнущихся ногах среди головешек, обвалившихся печей, искореженной жаром металлической утвари, сам не зная зачем. Над черными силуэтами сосен рдел закат, окрашивая скованную льдом реку в золото и бирюзу, а над головой уже проклевывались яркие, помолодевшие звезды. И где-то в гуще леса вдруг задорно засвистела синичка, вспомнив о весне…

Иван чувствовал себя бесконечно усталым. Тепло колдовского огня постепенно рассеивалось, и следовало поскорее обосноваться на ночлег в избе Агафьи. Дом, находясь на отшибе, наверняка уцелел и продолжал пустовать. Однако Иван медлил, бесцельно шатаясь среди руин прошлого. Он долго ходил вокруг того, последнего пепелища, на котором сгорела Аксинья. Боялся увидеть то, что от нее осталось. Но и уйти, не попрощавшись, тоже не мог.