Книга Поцелуй Снегурушки, страница 109 – Мария Тиамат

Дрожа, Аксинья подошла к реке, чтобы смыть кровь, потом плотно замотала платком голову, надела лапти, одернула юбку и, шатаясь, как в бреду, двинулась к избе кружным путем…

Рассвет облегчения не принес. Внутренности скручивало от страха, каждая минута была пыткой в ожидании разоблачения. Аксинья не знала, от чего ей страшнее: от грядущего людского суда или от чудовищности совершенного злодеяния. Все то, что ночь укрыла тенями и безумием, при свете дня обрело истинно уродливые черты. И то, как она воровато возилась у реки и затем, крадучись, утопила в Тихомолке еще и гусли. Все это Аксинья переживала повторно, как наяву.

Вспомнив, как пенилась и утробно чавкала черная вода, обгладывая еще не остывший труп, она не выдержала и исторгла завтрак на землю двора. Желудок протестующе сжимался от отвращения.

— Что с тобой, Аксиньюшка?! – всполошилась Евдокия.

— Да недужится что-то, полежать пойду, – Аксинья постаралась ласково улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

С трудом взобравшись по лестнице, она доплелась до кровати и рухнула, уставившись невидящим взглядом в бревенчатую стену. Ни плакать, ни кричать не хотелось. Аксинья лишь отрешенно думала о том, что убила человека. И вместе с этой мыслью будто бы окончательно каменела ее душа, лишаясь способности чувствовать. Стала ли она такой же, как Сыгней? Заслуживала ли смерти? Аксинья не знала, ей хотелось лишь спать, спать, спать, будто бы она могла заснуть в этой, а очнуться уже в иной реальности, где нет ни проклятия, ни рогов, ни волшебной яблони. Но долго отдыхать не пришлось. На улице раздались крики, шум, и в дверь забарабанила Евдокия.

— Аксинья, там… там наши тебя требуют! Я им сказала, что негоже тревожить тебя, но они грозят сами подняться, коли не спустишься, – в ее обыкновенно робком голосе звенел испуг, который придавал Евдокии настойчивости, и Аксинья поняла, что отказать не удастся.

Народу у крыльца собралось порядочно. Люди были хмурые, как нахохлившиеся воробьи, их встревоженное бормотание напоминало шорох осенней листвы, которую кружит ветер. Некоторые женщины уже начали плакать, и липкий страх и смятение, разлившиеся в воздухе, стали практически осязаемы.

— Рыба в озере пропала, ведунья, – коротко бросил мужик. – Знаю, что худо тебе, но без еды станет и того хуже.

— Рыба? – растерянно переспросила Аксинья.

Она ожидала другого обвинения.

— Да. Сегодня с утра ходили – ни карася, ни малька, только мертвая вода одна. Что-то нехорошее вновь делается в наших краях.

— А гусляр? И он пропал! – подозрительно заметила из-за его плеча женщина. – Признавайся, не знаешь ли чего, ведунья? Ведь в твоей избе он проживал, и я видела, как вы вместе к реке вчера шли.

— Да как ты смеешь? Свой язык поганый прибери-ка, – возмутилась Глафира. – Я знаю Аксинью сызмальства, и нет девочки более кроткой, чем она!

— Да я тоже, знаешь ли, не со вчера здесь живу, – ядовито ответила та. – Когда наш дом в соседней деревне сгорел и мы сюда перебрались, пусть провидица ваша и не смешливая была, но похожая на обычную девку. А сейчас бледная, как тень, глаза запали, сверкают из-под бровей, что зенки у совы. Ходит, зыркает – слова лишнего не вытянешь, точно тяжко ей человечья речь дается. Странная она стала.

Аксинья обернулась в сторону озера, поймав себя на мысли, что точно в том же направлении смотрела из окна, когда в сердцах пожелала наказания жителям деревни. Вот как. И это сбылось! Вся ее прежняя жизнь рушилась стремительнее, чем Аксинья успевала осознать.