Книга Величие. Книга 2, страница 78 – Мария Тиамат

По просьбе Шиа Арэйсу опустила её, помогая встать. Поддерживаемая с обеих сторон, эльфийка приблизилась к вольеру. Ещё при звуке её голоса зверь заскулил с новыми, незнакомыми интонациями и бросился навстречу, ударяясь о прутья. Шиа протянула руку, гладя беспокойно трущиеся о сетку бока, пока волчонок бегал вдоль ограды из стороны в сторону. Ещё мгновение – и он отскочил, жадно припав к лежащему в клетке мясу.

— Всё? Он признал тебя?

— Да. Судя по всему, – дрожа от слабости, пробормотала Шиа. Голова кружилась всё сильнее, эльфийка с трудом понимала, где находится. – Остальное потом… Держи меня.

Она пошатнулась, оседая, и на этот раз её подхватил Аурелий, плотнее укутывая в покрывало.

— Вот же!..

— И не говорите, сплошная головная боль, – поддержала Арэйсу.

Однако в итоге её выходка пришлась очень кстати. Заставив врача – который не слишком сопротивлялся – согласиться, что болезнь требует деликатного подхода, Аурелий добился того, чтобы Шиа было предписано безвыездно оставаться во дворце следующие две недели. Теперь они проводили вместе больше времени, чем когда-либо. Аурелий навещал эльфийку при каждой возможности – порой заглядывая буквально для того, чтобы пожелать доброго утра и поймать ещё сонную, по-детски мягкую улыбку, – но в основном они разговаривали по вечерам. Тогда Шиа подвигалась к краю кровати, а он ложился рядом, притягивая её к себе и так, в обнимку, тесно прижавшись друг к другу, они могли очень долго вести едва слышный разговор.

Аурелий задавал эльфийке вопросы на своём родном языке, разъясняя затем слова и словосочетания. Потом, когда Шиа окрепла, – подталкивал к тому, чтобы она отвечала, и просил поступать точно так же Арэйсу. Когда эльфийке не давалось произношение особо трудного слова, император мягко и неустанно поправлял её столько раз, сколько нужно было, чтобы у Шиа начало получаться. Так, постепенно, на ощупь, ещё не владея правописанием, Шиа совершала первые шаги в освоении чужой речи. Она училась воспринимать языковое полотно интуитивно, на уровне звуковых образов и интонаций. И это чудно́е общение при помощи калейдоскопической смеси двух языков, где ей всё время как будто не хватало воздуха, а Аурелий был ведущим, поддерживая и не позволяя упустить почву из-под ног, пробуждало в них новые любовь и теплоту.

Порой казалось, будто до сих пор они друг друга вовсе и не знали. Будто с самого расставания в Островной империи только ждали, и ждали, и ждали того момента, когда наконец-то смогут рассказать друг другу о себе, а то, что когда-то произошло – звёзды, костёр, купание в лазурном море, – уже затёрлось и потеряло правдоподобность. И постепенно Шиа всё лучше узнавала о священном статусе рода Табриессов, о легендах, о последних членах императорской семьи, о пропаже Терпция Табриесса и об атмосфере, в которой рос Аурелий. Находясь во дворце, было легко представить обилие дорогих развлечений и одновременно давящее бремя чужих ожиданий, всеобщий почёт, окружающий с самого младенчества, и всевозможные правила, призванные до мельчайшей частички упорядочить пространство и время вокруг наследника. Редкие, тревожные приезды матушки и такие яркие, искренние детские радости на фоне этой слишком уж недетской обстановки.

В один из дней, когда Шиа всё ещё лежала, ей принесли письмо. Сперва она, увидев незнакомый адрес, даже не поняла, от кого оно. Хрустящий, засоленный морскими ветрами конверт содержал сложенный пополам лист бумаги. Но как только Шиа его развернула, всё встало на свои места.