Книга Величие. Книга 1, страница 52 – Мария Тиамат

Два года назад, когда их связь ещё была сильна, Геасфель показывала Аурелию память об этой комнате, и теперь он чувствовал себя, точно во сне, – цвета и силуэты казались донельзя знакомыми, но будто бы иными. Иным было освещение из-за времени года, увеличилось количество флаконов, одни глиняные фигурки сменили другие – тысячи неуловимых мелочей.

Он оглядел комнату, стремясь впитать в себя изменения и нагнать разрыв, вновь стать с Геасфель единым целым, ощутить её сердцебиение внутри себя.

Они оба дали друг другу многое. Геасфель легко стала одной из лучших студенток в программе обмена: Аурелий делился с ней своим ощущением интонаций, образами слов, насыщал эмоциями, связанными со страницами родной истории, чтобы она могла видеть её, как собственную. Дар же Геасфель оказался бесценным: через детские воспоминания, через собственное чувство целостности и защищённости она поселила в душе кронпринца тот проблеск надежды, который он сам искал и не мог найти. Она показала ему, что значит расти в обычной семье, где оба родителя уделяют ребёнку достаточно внимания. Она показала ему, что значит любить самого себя. Он точно вышел из дремучего леса, наконец-то понимая, в каком направлении находится солнце. Но, чем больше месяцев проходило в разлуке, тем заметнее мерк этот светлячок. Пока не погас совсем – в ту страшную ночь.

— Нам надо быть острожными, – тихо произнесла Геасфель.

Она тяжело опустилась на кровать, всё ещё бледная и слабая, и Аурелий, накрыв её пледом, уселся рядом, скрестив ноги, – они были словно маленькие дети, уединившиеся под одеялом для обмена секретиками. Яркое солнце, бившее в окно, не могло проникнуть в комнату, рассыпаясь по ней матовым, приглушённым мерцанием. Тихо и тепло. Невинный детский лепет. Апельсиновое дерево в цвету. Залитая кровью матушка на грязном дощатом полу.

Они соединили руки, и запертые эмоции хлынули наружу, растворяя Аурелия в водовороте чужого мироощущения. Он позволил двойнику проникнуть в себя, отпуская и делясь в ответ собственным отчаянием, наблюдая, как Геасфель встречает его и не боится. Из глубин своих воспоминаний, оттуда, где чёткие изображения уже истёрлись, спаявшись в одно неделимое, она достала нечто прекрасное и невероятное, что, как щит, отразило его боль. Возможно, это было подбадривание отца. Возможно, ласка матери. Он ощутил её слабость, и ноющую боль в искусанном запястье, и могучую, несгибаемую силу – умение быть щедрой и внимательной к самой себе. И вместе с умиротворяющей теплотой наконец-то вспомнил то главное, ради чего живёт на земле каждое существо, и перед этой высшей гармонией отступила даже печаль по умершим, потому что он смог воскресить часть себя, и не было ничего священнее на свете, чем обретение собственной значимости.

«Я могу запечатать твою боль на эти две недели. Не уверена, что получится удерживать её на большем расстоянии, но пока хотя бы так. А осенью я к тебе приеду».

Внутренний голос Геасфель стал глубже и многограннее; он был более расплывчатым, как расплывчаты сами мысли, и неуловимо менялся, переливаясь всеми цветами радуги.

«Я думаю, вспомнить то, что мы уже когда-то умели, будет гораздо легче». – Аурелий поблагодарил её самой горячей нежностью, на которую был только способен.