Книга He как у людей, страница 36 – Ребекка Хардиман

— Вот это хорошо, это разумно, — говорит Сильвия и, не дожидаясь просьбы, насыпает Милли в чашку ложку сахара и размешивает.

Поднос с чайником, сахарницей, молочником, яйцом-пашот, тостами с маслом и двумя таблетками парацетамола сотрясается с каждым шагом Кевина, когда он поднимается на второй этаж своего обожаемого дома, который они мудро купили еще давно, до того, как началось безумие на рынке недвижимости. Кевин толкает дверь носком кроссовки, еще влажной после утренней пробежки, и подходит к кровати: где-то там, в ворохе смятых простыней, лежит его жена.

— У меня есть лекарство от твоей боли, — говорит он и ставит поднос рядом с Грейс.

— Это не лечится, — отвечает она. На поверхности показывается прядь ее темных волос, а затем и она вся: вокруг глаз размазанная тушь или краска, не смытая на ночь, под глазами пятна теней — цвета трупа, выловленного из моря. И все равно она выглядит секси.

— Бог мой, женщина, чем же ты занималась всю ночь?

Кевин рассчитывал, что это прозвучит весело, но, кажется, в голосе все-таки проскочила нотка обиды, ревности или еще чего-то нехорошего.

— Вы так любезны. — Грейс садится у изголовья кровати, где все еще заметно бледное пятнышко яичного желтка, и при виде его Кевина вновь слегка потряхивает от злости. Они долго спорили о том, как реагировать на этот возмутительный акт вандализма, метаясь между стремлением понять боль своей дочери и желанием сурово наказать ее. Вопрос повис в воздухе, где, вероятно, и останется висеть, по крайней мере пока.

— В другой раз не выпускай меня из дома. — Грейс натягивает одеяло до самого подбородка и быстрыми, короткими круговыми движениями потирает виски. Кевин в шутку суетится над ней, взбивает подушки, а затем изображает с одной из них настоящую драку. Кевин закидывает подушки ей за спину, а затем берет ее голову в обе ладони и массирует, как когда-то раньше. Она благодарно постанывает:

— О-о-о… великолепно. Нет, не останавливайся, пожалуйста! Еще! Я сейчас умру.

— В котором часу ты вчера пришла? — спрашивает Кевин, хотя прекрасно знает, что она ввалилась в парадную дверь в третьем часу ночи, еле держась на ногах, наскоро закусила чем-то — судя по всему, поджаренным сэндвичем с сыром и помидорами, — а потом рухнула на кровать прямо в одежде и захрапела на весь дом.

— Понятия не имею. В час? — Дрожащей рукой Грейс подносит к губам чашку вместе с блюдцем. — О, черт. — Она вздрагивает и расплескивает чай. — Черт! Я и забыла. Вчера вечером мне в офис звонил кто-то из Миллберна, а перезвонить так и не получилось.

— Вот они, твои пьяные вечеринки… — Кевин улыбается, давая понять, что шутит, и тут же морщится. Ведь было же время (ну да, почти двадцать лет назад — до смешного беззаботное время, еще до того, как они начали плодиться и размножаться), когда не нужно было специально подчеркивать, что шутка — это шутка? Пошутил, и все. Теперь же непременно нужно поднять бровь, пожать плечами, что-то пояснить или смягчить, чтобы кто-нибудь из близких не истолковал его слова превратно.

— Я уже в курсе, — говорит он. — Ее высочеству понадобились какие-то туалетные принадлежности. Не то гель, не то масло для волос.

— Не нужно подробностей. — Грейс запивает таблетки остатками чая и начинает разминать вилкой яйцо. — Это прекрасно.