Книга Бруклинские ведьмы, страница 67 – Мэдди Доусон

Порой у вселенной есть собственные идеи, а значит, я должна принять тот факт, что мое время здесь, на этой планете, вероятно, заканчивается, и надеяться, что у меня будет возможность наблюдать за людьми из духовных миров. Я задаюсь вопросом, правда ли это, смогу ли я видеть их и слышать. Смогу ли взаимодействовать с ними после смерти.

Я делаю глубокий-глубокий вдох — вдыхаю окружающий меня большой город, все его звуки и голоса, и гудки автомобилей, и смех, и всю неопределенность жизни на планете Земля. А потом некий голос говорит мне: «Нет ничего более важного, чем это».

Однажды я проснулась в четыре часа ночи и больше не смогла заснуть. У меня радикулит, и боль в груд, и ноют руки, и жжение в глазах, поэтому с первыми лучами солнца я выхожу из дому на улицу, где можно наблюдать за жизнью и, возможно, исцелиться гулом голосов и сигналами машин. Мне хочется перестать думать о боли как о проблеме, которую я должна решить.

Я сижу на своей голубой подушечке в цветочек, размышляя о смерти, когда замечаю человека, размашисто шагающего по тротуару. За плечами у него раскачивается рюкзак, и я наблюдаю, как он приближается, потому что, честно говоря, это проще, чем не смотреть на него, и потому что меня покалывает предчувствие: что-то вот-вот произойдет. Мужчина выглядит элегантным и взъерошенным одновременно, в том, как он движется, есть что-то животное, он размахивает руками, длинные ноги в шортах хаки ступают по улице, он озирается по сторонам, как это делают туристы. Он подходит всё ближе и ближе, пока наконец я не прижимаю ладонь к губам, разглядев, кто это.

— Ноа?! — восклицаю я и не могу даже встать, потому что внезапно чувствую себя сильно уставшей, и вот уже Ноа подхватывает меня, когда я начинаю падать. Может, он и есть то чудо, которого я ждала, спаситель, который пришел утешить меня, выразить мне свое уважение, попрощаться. Разве не удивительно будет, если после всей нашей семейной истории вселенная пошлет мне именно его, и он окажется тем, кто мне поможет?

Он смотрит на меня сквозь упавшую на глаза длинную челку, и я толком не вижу, но чувствую потрясение, которое он испытывает. И весь его ужас.

— Бабуля Бликс, что с тобой? — спрашивает он. — Ничего себе! Что… Ох, ты больна?

— Да, — отвечаю я. — На самом деле я вот-вот отдам концы. Потому-то ты и здесь.

— Потому-то я и здесь? — переспрашивает он. Проводит руками по копне своих волос и оглядывается по сторонам. — Ты умираешь? — Он нервно облизывает губы. — Разве тебе не надо в больницу? Кто за тобой ухаживает? — Он смотрит в один конец улицы, потом в другой, будто надеясь, что из кустов выйдет бригада врачей и медсестер со стетоскопами наперевес и заверит его, что все под контролем. Мне почти что хочется рассмеяться.

— Нет, милый. Не нужна мне больница. Я умираю, — говорю я. — Совершенно нормальное занятие для конца жизни. Подойди, сядь со мной. Я рада тебя видеть.

— Бабуля Бликс, нужно отвезти тебя к врачу.

— К черту, никаких врачей, дорогой.

— Но врачи могут помочь тебе!

— Я умираю уже некоторое время и не собираюсь сейчас посещать докторов. Присядь, пожалуйста. Возьми меня за руку.

Ноа выглядит таким грустным, таким перепуганным. Похоже, если бы он мог, то перемотал бы пленку назад, чтобы спиной вперед пробежать по улице, спуститься в подземку, забиться в вагон, возможно, проделать весь обратный путь до аэропорта, а может, и до самой Африки на летящем задом наперед лайнере. Однако он сидит на ступеньках, и я беру его руку в свою, и он позволяет мне держаться за нее. Я изливаю в него с избытком любовь и энергию.