Книга Магия найденных вещей, страница 92 – Мэдди Доусон

— Я знаю, но…

— Никаких «но»! Думаешь, эти камни сами сложились в стены?! Тогда позволь мне тебя просветить. Твои предки таскали камни на собственном горбу и строили стены, пахали землю, сажали посевы, терпели лишения, справлялись с засухами и наводнениями, вставали в три часа ночи и шли работать, беспокоились о пожарах, принимали сложные роды у коров и кобыл. Это наследие они передали тебе, и ты обязана его сохранить. Ты понимаешь, о чем я сейчас говорю? Я говорю о гордости и верности. Такому не учат в Нью-Йоркском университете.

Выждав приличное время, я положила на тарелку две горячие оладьи и подошла к его месту за столом.

— Можно я тоже скажу? – произнесла я спокойным и рассудительным голосом. И даже слегка улыбнулась. – Я знаю тебя, и я знаю, что ни ты, ни я не считаем, что на людей надо давить и ждать, что они всю жизнь будут безропотно делать то, чего им делать не хочется. Ты и сам знаешь, что так быть не должно.

Я обращалась к тому мальчишке, которым он был когда-то. Который поехал в Вудсток и, как рассказывала Тенадж, стоял на вершине холма и был уверен, что весь мир изменится из-за этого трехдневного рок-концерта. Я произнесла эти слова, хотя папин взгляд уже сделался холодным как сталь, и у меня внутри разливалось привычное оцепенение, словно мне в сердце вкололи изрядную дозу новокаина. Я уже понимала, что весь мой запал на борьбу исчерпался. Сейчас отец мне ответит, и я снова смирюсь и уйду в свою раковину. Но я все равно произнесла эти слова. Произнесла их с улыбкой, собрав в кулак всю свою храбрость. Произнесла с оптимизмом, рожденным из рассказов его бывшей жены о том, каким прекрасным идеалистом он был когда-то. В далекой юности. Мне казалось, что можно хотя бы попробовать достучаться до этого парня.

Хотя мне бы следовало догадаться, что ничего не получится.

Он давно изменился. До него уже не достучаться.

— Я не собираюсь вступать с тобой в спор! – прорычал он. – И не собираюсь спокойно стоять и смотреть, как ты бросаешься своим наследием лишь потому, что втемяшила себе в голову идиотскую идею, что тебе надо ехать в Нью-Йорк и стать писательницей. Заниматься искусством, юная леди, можно тогда, когда не нужно собирать урожай, мыть посуду и выгонять лису из курятника. Ты останешься здесь, и это мое последнее слово. Мы обязаны хранить верность ферме. Можешь поступить в наш местный колледж и изучать свое писательство сколько угодно. Но ты останешься здесь.

Я собиралась ответить, но он продолжал, не давая мне заговорить:

— Все, тема закрыта. Ты такая же, как твоя мать. Я привез ее сюда, показал ей всю эту прекрасную жизнь, которую она могла бы прожить… И что она сделала? Она сбежала.

Он посмотрел на меня, и у него на скулах заиграли желваки. Потом он вышел из дома, и уже через мгновение во дворе завелся его грузовик – грохнул, как выстрел, – и папа уехал.

После того разговора все стало совсем плохо. Отец не хотел, чтобы я сдавала экзамен на выявление академических способностей. Сказал, что не даст денег на вступительный взнос, а потом даже не разрешил мне взять машину, чтобы поехать на сдачу экзамена. Он сказал, что в нашем местном колледже не требуются результаты никаких экзаменов, кроме школьных, а поскольку я буду учиться именно там, то зачем мне туда ехать?