Книга Жестокие чувства, страница 80 – Агата Лав

Парни становятся друг напротив друга.

И начинается.

Без резких выкриков. Без зрелищности.

Просто удары. Блоки.

Рывки.

И так много контроля. Каждый из них пытается просчитать соперника, не боясь потратить время на выжидание. Здесь каждое движение как ход в шахматной партии, только вместо фигур – кости и мускулы.

Это завораживает, если честно. Они двигаются почти красиво. Это не драка или бой, скорее танец. Чистая мужская энергия. Мне даже кажется на несколько мгновений, что я вижу там, в круге, Германа и Лебедева. Германа в широкоплечем парне с выверенным ударом, в его точности, резкости, в том, как он подбирает момент, чтобы сокрушить. А Лебедева в том, кто уклоняется, как будто играет, но внезапно резко входит в ближний бой. Они изучают друг друга, нащупывают уязвимости, вытягивают слабости по крупицам.

Я обхватываю себя руками и медленно опускаюсь на ступеньки, наблюдая за следующим поединком. И вдруг понимаю, что они: Герман и Лебедев – никогда не смогут договориться. Им обоим нужно победить. Им обоим нужно удержать контроль.

А я…

Я застряла где-то между ними.

Я возвращаюсь в здание и уже привычным маршрутом захожу в комнату, в которой мне выделили кровать. Ближе к вечеру я почти смиряюсь. Настраиваюсь на то, что вопрос останется подвешенным до следующего утра, когда в комнату бесшумно заходит Барковский. Он не произносит ни приветствий, ни объяснений. Просто подходит ближе и протягивает мне телефон. Обычный, темный, чуть поцарапанный смартфон, который как будто лет восемь пылился в дальнем ящике.

— У тебя будет десять минут, – коротко говорит Бабушка. – Не больше.

Я киваю на автомате, хотя это чертовски мало. Что можно успеть за десять минут? Особенно с таким собеседником, как Лебедев, который привык во всем брать главенствующую роль. Я замираю, вглядываясь в экран и стараясь вспомнить все фразы, которые успела придумать для Романа и мысленно записала в столбик, но меня вдруг прорезает насквозь. Спохватившись, я поднимаю глаза на Барковского.

— А Герман знает?

Еще не хватало, чтобы это была инициатива Барковского. Он уже однажды действовал за спиной Третьякова из-за меня, больше я не хочу, чтобы он так рисковал.

Но Барковский кивает. Его лицо остается спокойным, не появляется ни одной лишней эмоции.

— Он разрешил, – добавляет он.

Разрешил.

Значит, пошел мне навстречу.

Но сам решил не присутствовать.

Видимо, это выше его сил.

Мне так тоже легче. Барковский рядом, и этого достаточно, чтобы я чувствовала себя увереннее, а вот близость Германа давила бы стеной. Мне бы казалось, что он стоит рядом и контролирует каждую мою интонацию, проверяет ее, считывает мнимый подтекст. Это было бы ужасно.

Я опускаю взгляд на телефон и вижу, что номер уже набран. Осталось только нажать зеленую кнопку. Одно движение, и голос Лебедева вернется в мою реальность.

— Это безопасно, линия засекречена, – добавляет Барковский, считывая мое сомнение. – Я отключу звонок, когда выйдет время.

— Хорошо.

Я перекладываю телефон на стеклянный столик, чтобы было удобнее.

Палец зависает над кнопкой вызова.

Одна секунда.

Другая.

А потом я нажимаю.

Связь устанавливается почти сразу, без помех и искажений. Я слышу короткий гудок и следом тишину. А потом раздается его голос. Я сразу узнаю его красивый уверенный баритон, хотя сейчас он кажется одновременно чужим и до боли знакомым.