Книга Жестокие чувства, страница 57 – Агата Лав

— Алина, да? – спрашивает он и переводит взгляд на наручные часы. – Я видел вас в доме своего босса.

— Я тоже вас видела, – киваю и пытаюсь повторить его выхолощенный тон для пустой светской беседы. – Только имя не запомнила.

— Антон. Можете называть меня по имени и без «вы».

— Хорошо. – Я закидываю ногу на ногу и откидываюсь на спинку, которая противно скрипит.

Я непроизвольно закрываю глаза, а когда открываю их, вижу, что Бабушка коротко качает головой. И смотрит мягче. Все-таки пытается меня успокоить, замечая, что я далека от нормы. А мне и правда трудно дышать. Я переживаю за Германа, теперь еще и Барковский здесь. А больше никого… Я что-то не вижу подкрепления, а вот людей Лебедева так много, что парковка выглядит как площадка для съемки гангста-клипа.

«Все будет хорошо», – складывает Барковский одними губами, а я горько усмехаюсь. Он поправляет ворот своей черной рубашки и первым реагирует на шорохи. Я оглядываюсь и вижу, как внутрь заходят еще четверо мужчин.

Двое охранников, Лебедев и Третьяков.

Салон перестает казаться просторным. Наоборот, он превращается в тесную каморку, в которой я чувствую чужие выдохи как свои. Роман идет ко мне и садится рядом. На следующий ряд проходят бодигарды, а Третьяков невозмутимо занимает место по правую руку от Барковского. Я быстро осматриваю его и не могу понять, в каком он состоянии. Но Герман не улыбается, не скалится и явно не настроен на свою фирменную иронию. Он серьезен и собран.

— А Марианна не поедет с нами? – спрашиваю, посчитав этот вопрос закономерным.

Надо спокойнее себя вести, легче… словно для меня это всего лишь интригующая поездка в красивое место с новым любовником. Подумаешь, вокруг полно вооруженных людей. Лебедев не представлялся мне обычным офисным сотрудником с графиком 5/2.

— Нет, – отвечает Герман. – Она неважно себя почувствовала и уехала вчера.

— Да? Надеюсь, все наладится.

Герман позволяет себе эмоции и усмехается, смотря мне в глаза.

— Не нужно, Алина. Я помню, что вы не поладили.

Он проводит широкой ладонью по своему бедру, стряхивая невидимые крупицы с легких серых брюк.

— Я вообще должен извиниться за ее поведение, – добавляет он, возвращая взгляд к моему застывшему лицу. – Она тоже сожалеет о том, что произошло на яхте.

Я киваю.

Это Лебедев его заставил?

Судя по всему, да.

Сам бы Герман выбрал другие слова, да и место.

Но этот разговор позволяет смотреть на него, и я чувствую, как вместе с тревогой приливает кровь к телу. Воздух между нашими лицами напоминает верхний слой застывшей лавы. Под ним бурлит обжигающая масса, готовая вот-вот выскользнуть сквозь трещины…

Водитель заводит мотор, и мы трогаемся. Я оборачиваюсь, следя за тем, как курортный рай остается за спиной. Дорога занимает чуть больше получаса, мы приезжаем на небольшой аэродром, где нас уже дожидается частный борт. Самолет стоит у кромки асфальта, серебристый, с приглушенным блеском металла, словно покрыт мягкой вуалью тумана. На фюзеляже нет опознавательных знаков, только тонкая матовая линия вдоль борта.

Когда мы подходим, у трапа появляется стюард – высокий, с безупречно прямой осанкой и лицом, на котором написано: я знаю, что должен молчать. Он вежливо кивает и жестом приглашает подняться. Потом показывается пилот в классической форме без одной лишней детали, но общение с ним берет на себя помощник Лебедева.