Книга Недосказанность. Вкус второго шанса, страница 40 – Татьяна Никольская

— Ты изменилась, — говорит он тихо. — Стала ещё более упрямая.

— Что? — я выныриваю из наваждения.

— Характер у тебя, — он усмехается. — Огонь. Раньше ты была более покладистой. С тобой можно было часами разговаривать, и ты слушала. А сейчас слышишь только себя. Фурия!

Я чувствую, как в груди поднимается волна гнева. Неужели он сейчас начнёт обсуждать мой характер и читать нравоучения?

— Ах, фурия? Не смей критиковать мой характер, — я резко встаю, и чашка с кофе опрокидывается, растекаясь по столу и попадая на документы. — Лучше обрати внимание на свой. И подкорректируй хоть немножко чувство собственной важности. А то зашкаливает.

— Ирина…

Я вылетаю из кабинета, хлопнув дверью.

В приёмной Забродин сидит с видом охранника, понимая, что лезть ко мне сейчас себе дороже.

— Ирина Александровна, — зовёт он, но я не оборачиваюсь.

В лифте я смотрю на своё отражение. Глаза горят, на щеках румянец, дыхание не восстанавливается. Я выгляжу как безумная. Но чувствую себя живой. Впервые за много лет.

Дома меня ждёт Лиза. Она ужинает на кухне, возится с Багирой, но, увидев меня, замирает.

— Мам, ты какая-то…

— Злая, — говорю я, садясь напротив. — Я злая.

— Что случилось?

Я рассказываю. Про жалобу, про начальника, про то, как ворвалась в офис к Сергею. Лиза слушает, не перебивая, только хмурится и сжимает кружку с чаем. Багира трётся о мои ноги, как будто пытается меня успокоить.

— И что ты будешь делать? — спрашивает Лиза, когда я заканчиваю.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Он сказал, что отзовёт жалобу.

— Звучит как извинение, мам.

— Если бы я не приехала и как следует не наорала, то никакого извинения не было бы, Лиза.

Мы молчим. В тишине квартиры слышно только мурлыканье Багиры да редкие звуки с улицы.

— Мам, — наконец говорит Лиза, — проверка — это была месть?

Я смотрю на дочь, у которой в глазах надежда и страх, и понимаю, что не могу ответить «нет».

— Не знаю, — говорю я, как и в прошлый раз. — Может быть. Может, я хотела ему отомстить. За себя. За тебя. За то, что мы все из-за него страдаем.

— А он? Жалоба — это тоже месть?

— Наверное.

— И что теперь? Вы будете воевать пока не уничтожите друг друга?

— Кому-то из нас придётся остановиться, — вздыхаю я.

— Но кто это сделает? — голос Лизы дрожит. — Ты? Он? Вы оба не умеете уступать. Вы оба гордые, упрямые. Невыносимые.

Я смотрю на неё и понимаю, что она права. Мы с Сергеем заигрались в месть. Я инициировала проверку, он подал жалобу. Не потому, что так надо, а потому, что хотим сделать больно друг другу. А страдают при этом дети. Моя дочь, его сын.

— Я позвоню ему, — говорю я. — Завтра. Попробую поговорить. Иди спать, — говорю я Лизе. — Завтра будет новый день.

— А ты?

— Я посижу. Подумаю, что нам делать.

Лиза уходит в свою комнату. Я остаюсь одна. За окном темно, только фонари горят тусклым светом. Где-то там, в другой части города, сейчас сидит Сергей. Что он думает? Сожалеет? Хочет извиниться? Или уже пишет новую жалобу?

Я не знаю.

Я знаю только одно: завтра я сделаю то, чего не делала тридцать лет. Я позвоню ему и скажу: давай поговорим. По-человечески. Без криков и обвинений.

А там будь что будет.