Книга Корица, вино и немного желания, страница 98 – Элис Рид

Том пришёл, когда я распарывала рукав. Спросил у порога, можно ли войти. В руках держал маленькую коробку, и я сразу напряглась: украшения после катастрофы были бы слишком лёгким финалом.

В коробке оказались металлические застёжки для чемодана.

— Ридли сказал, старые разойдутся на первой пересадке.

— Ридли изучал мой чемодан?

— Он изучает всё, что может упасть с тележки.

Том сел на другой конец стола. Я шила. Он рассказывал о расходах гостиницы, которые придётся отложить из-за компенсаций. Южную террасу построят весной, четыре комнаты откроют к зиме вместо шести.

— Ты жалеешь? — спросила я.

— О террасе — да. О компенсациях — нет. О молчании — каждый день. Это разные сожаления.

Я завязала узел. Раньше мы превратили бы ответ в разговор о чувствах. Сейчас он дал мне правду и место продолжать работу.

— После первой съёмочной недели я могу прислать замечания к плану гостиницы, — сказала я.

— Как оплачивать консультацию?

Том приподнял крышку коробки с застёжками, будто проверял, нет ли внутри счёта.

— Деловым ужином. Ты задолжал.

— Записал.

Он не попытался поцеловать меня среди ниток. Когда уходил, я сама поймала его за рукав, спросила разрешения и поцеловала коротко. У отношений был не один кульминационный поцелуй, а последовательность новых решений.

Элиза положила в мой чемодан аптечку на три месяца, хотя я уезжала на шесть недель до первого перерыва. Нив добавила четыре пакета сахара и записку: «Не медицинское средство. Просто сахар». Уголь лёг поверх платьев.

Сборы заняли два дня и весь дом. Мои вещи расползлись от спальни до кухни: сценарии сохли у печи после того, как я пролила чай, дорожное платье висело в оранжерее, новые застёжки Том устанавливал на столе лавки. Элиза составляла список лекарств и вычёркивала половину после моих протестов. Нив подписывала пакеты так, будто отправляла экспедицию: «иголки», «деньги на крайний случай», «деньги на случай, который Мара назовёт не крайним».

Я несколько раз ловила себя на желании оставить важную вещь, чтобы иметь причину вернуться раньше. Потом поняла: причины не нужны. У меня уже был обратный билет.

В последний вечер мы закрыли лавку втроём. Элиза считала кассу, Нив переносила горшки подальше от холодного стекла, я меняла витрину с осенней на зимнюю. Раньше украшение окна считалось моей работой: я умела поставить красную свечу так, чтобы прохожему казалось, будто внутри теплее, чем во всём городе. Теперь Нив протянула серебристую ветку и сказала, что слева пусто.

— Ты справишься без меня, — заметила я.

— С витриной — да.

Она не добавила, с чем не справится. Я спустилась с лестницы и обняла её. Нив застыла на секунду, потом упёрлась подбородком мне в плечо.

— Не привози актёра, который говорит стихами, — сказала она.

— Только молчаливого трагика.

— Это хуже. Его придётся кормить догадками.

Элиза закрыла кассу и присоединилась без слов. Мы стояли между коробками свечей и зимними лентами, мешая проходу. Уголь недовольно обошёл нас по прилавку.

— Вы можете приезжать ко мне, — сказала я.

— Можем, — ответила Элиза. — Но сначала ты должна прожить там свою жизнь, а не устроить филиал дома в первый же день.

Я хотела возразить. Потом увидела за её практичностью страх: отпустить младшую сестру после года, когда дом едва удерживал всех. Я поцеловала её в висок.