Книга Корица, вино и немного желания, страница 88 – Элис Рид

— Здесь хочу сделать иначе. Гостям — честное место. Людям — нормальную работу. Себе — дело, которое не сводится к фамилии отца.

Его мечта имела собственную тему: гостеприимство без присвоения, дом, из которого можно уехать. Возможно, поэтому мы заметили друг друга не только телом.

Я рассказала о страхе оказаться посредственной на съёмках. Не попросила сказать, что это невозможно.

— Тогда будешь посредственной в первой картине, — ответил Том. — Потом лучше во второй.

— Ты ужасно поддерживаешь.

— Ты просила не врать.

Я бросила в него яблочную кожуру. Он поймал и съел. У его юмора не было моей точности, зато была способность не превращать каждую боль в трагедию.

Домой мы приехали после десяти. Том спросил, можно ли поцеловать меня у калитки. Я отказала — не потому, что не хотела, а потому что Элиза стояла за занавеской и слишком явно изображала отсутствие интереса.

— Завтра, — сказала я.

— Когда сдадим фестивальные отчёты.

— И убедимся, что никто не пострадал.

Мы оба знали, сколько условий стояло между желанием и обещанием. На этот раз условия не делали чувство слабее.

За день до праздника мы с Томом прошли маршрут ещё раз. Начали у склада, пересчитали пломбы, потом проверили каждый котёл. Между нами не было неловкого торжества после поцелуя. Был список из тридцати семи пунктов и спор о том, кто отвечает за подарочные корзины.

— Комиссия, — сказал Том.

— Комиссия отвечает за то, что ей передали. А человек может принести бутылку прямо повару.

— Тогда запрещаем внешние напитки за сценой.

Он сразу записал. Я остановилась. Раньше спор с мужчиной часто был формой флирта: победить, приблизиться, позволить ему ответить. С Томом можно было просто обнаружить дыру и закрыть её. Ирония состояла в том, что именно эту дыру мы всё равно не успели закрыть достаточно хорошо.

На площади рабочие развешивали последние фонари. Я поднялась на сцену в пальто, проверила микрофон и увидела Вейлмор до того, как он станет толпой: булочная слева, ратуша напротив, переулок к клинике, тёмное окно будущей кондитерской. Город был не декорацией. Каждая дверь вела в чью-то жизнь.

Том поднялся следом и остановился в двух шагах.

— После фестиваля у нас будет тот деловой ужин? — спросил он.

— Если город останется стоять.

Том посмотрел на площадь, где рабочие как раз поднимали тяжёлую раму с фонарями.

— Слишком высокий критерий для ресторана.

— Тогда если мы оба останемся способны выбирать меню.

Он протянул руку ладонью вверх. Не для поцелуя — помочь спуститься с края сцены. Я могла обойти. Положила пальцы в его ладонь и отпустила на земле.

В тот вечер я пришивала к красному платью внутреннюю петлю для микрофонного провода. Элиза сортировала медицинские карточки, Нив рисовала последний план потоков. Мы были рядом, но каждая делала свою часть. Сёстры не окружили меня мудростью перед кульминацией. Элиза ворчала, что я уронила нитки, Нив забрала последние ножницы, я съела сахар, приготовленный для её чая.

— Это был мой, — сказала она.

— В семье всё общее.

— Тогда твоя помада тоже.

Я вернула сахар. Некоторые границы усваивались быстрее других.

Утром тридцать первого октября город украсили красной листвой и бумажными фонарями. Проверенные бутылки стояли в запертом помещении. Непроверенных, по нашим данным, не осталось.