Книга Корица, вино и немного желания, страница 53 – Элис Рид

— И после этого фильма?

— Может не быть ничего. Может быть следующая работа. Я не продаю будущее, мисс Морвейн.

— Волосы?

Юрист поднял взгляд.

— Что волосы?

— В контракте есть право менять внешность персонажа. Насколько именно? Я соглашалась изображать горничную, а не жертвовать косой ради художественного замысла, о котором узнаю возле ножниц.

Восс не рассмеялся. Ассистентка придвинула мне отдельное приложение с эскизами.

— Цвет сохраняем, длину — тоже. Любое необратимое изменение только с письменного согласия. Обнажения в сценарии нет. Контактные сцены согласуются на репетиции, — сказала она таким тоном, каким Элиза перечисляла правила приёма лекарства. — Замена костюма может понадобиться в день съёмки. Размеры снимает костюмерша при закрытой двери.

Я задала ещё шесть вопросов. О ночных сменах. О болезни. О том, кто оплачивает дорогу, если съёмку переносят после моего приезда. О праве отказаться от трюка, которого не было в сценарии. После третьего вопроса мне захотелось улыбнуться юристу особенно ласково, чтобы он не счёл меня неудобной. Я удержала улыбку. Условия не становились вежливее от ямочек на щеках.

Восс отвечал терпеливо, но без отеческого одобрения. Один пункт оказался плохим: компания могла продлить северный блок на две недели без дополнительной оплаты дороги домой. Другой — разумным, просто написанным языком, который заставлял нормального человека чувствовать себя виноватым ещё до нарушения.

Я поставила карандашную черту на полях.

— Это я хочу изменить.

— Предложите формулировку завтра, — сказал юрист.

Никто не отнял у меня контракт.

Он показал график, условия поездки, костюмные пробы. Никакого вина на столе не было. Восс не бывал на дегустациях. Мой состав не добрался до него даже слухом.

— Мне нужны сутки.

— До завтра, шести вечера.

Юрист выдал мне копию, ассистентка — график, Восс — ничего. Он уже разбирал следующий вопрос: разрешение на ночную съёмку у вокзала. Отсутствие церемонии было почти оскорбительным и неожиданно здоровым. Моя мечта не требовала, чтобы чужой день остановился.

В коридоре я встретила Веру Санн. Ей предложили пробу на другую роль в ноябре. Мы вместе спустились по служебной лестнице, узкой и крутой, где юбки приходилось подбирать обеими руками.

— Вы подпишете? — спросила она.

— Если изменят условия поездки.

— Я бы подписала всё.

В её голосе не было упрёка, только голод, который я слишком хорошо знала. Три года назад я тоже считала любой вопрос неблагодарностью.

— Тогда прочитайте всё, прежде чем вам предложат, — сказала я. — Особенно право менять внешность и продлевать блок.

Вера нахмурилась, будто я порчу удачу словами. Потом попросила показать мой экземпляр. Мы сели на ступени и разобрали два абзаца. Конкурентка не исчезла. Но в индустрии, где молодым женщинам было выгодно молчать поодиночке, обмен знанием оказался практичнее вражды.

На улице дождь закончился. Я прошла через рынок с контрактом под пальто. Мир выглядел прежним: продавец рыбы спорил о цене, мальчик гонял обруч, на углу чинили водосток. Мне хотелось объявить каждому, что на шести страницах лежат полгода моей жизни.

Вместо этого купила блокнот. Продавец, молодой вдовец с красивыми руками, предложил завернуть его бесплатно, если я соглашусь выпить кофе.