Книга Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня, страница 289 – Тахира Мафи

— Мне так нравится слышать, как ты произносишь мое имя. Сам не знаю почему.

— Уорнер не имя, – напоминаю я. – Тебя зовут Аарон.

Его улыбка получается еще шире.

— Боже, как же это приятно.

— Тебе нравится твое имя?

— Только когда его произносишь ты.

— Аарон? Или Уорнер?

Он закрывает глаза. Прислоняет затылок к стене. И снова эти ямочки.

И только теперь до меня доходит, чем же я тут занимаюсь все это время?! Я сижу и болтаю с Уорнером так, словно у нас впереди немерено свободных часов, которые можно тратить как угодно. Как будто этот ужасный мир там, наверху, перестал существовать. Я не могу понять, как же так получилось, что разговор опять съехал на посторонние темы. Я строго обещаю себе, что больше этого не повторится и я буду постоянно контролировать себя. Но как только я открываю рот, чтобы начать говорить, он произносит:

— Я не собираюсь возвращать тебе твой дневник.

И мой рот закрывается сам собой.

— Я знаю, что тебе хочется его забрать у меня, – продолжает он, – но, боюсь, он останется у меня уже навсегда. – Он поднимает блокнот и показывает его мне. Ухмыляется. И кладет его себе в карман. Туда, откуда я ни за что не рискну его доставать.

— Зачем? – не удержавшись, спрашиваю я. – Зачем он тебе так нужен?

Он очень долго смотрит на меня, не отвечая на мой вопрос. Потом говорит:

— «В самые мрачные темные дни тебе приходится искать пятнышко света, в самые холодные – капельку тепла. В самые блеклые дни надо смотреть вперед и вверх, а в самые грустные нужно держать их открытыми, чтобы дать им выплакаться. А затем просохнуть. Чтобы у них появилась возможность вымыть изнутри всю боль и уже потом снова смотреть на все вокруг свежим и чистым взглядом».

— Не могу поверить, что ты запомнил все это наизусть, – шепотом произношу я.

Он откидывается назад, прислоняясь к стене. Снова закрывает глаза и говорит:

— «Ничто в этой жизни не будет иметь для меня смысла, но я ничего не могу с собой поделать, я пытаюсь собрать воедино все перемены и надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы заплатить за наши ошибки».

— Это тоже я написала? – спрашиваю я, все еще не веря в то, что он декламирует мои собственные слова, которые перетекали с моих губ на кончики пальцев, а затем кровью лились на бумагу. Я никак не могу поверить, что ему известны все мои тайные мысли и желания, которые рождались в моем измученном мозгу, сколачивались в предложения и втискивались в абзацы, мои раздумья, которые я разграничивала, как булавками, точками и запятыми, а уже они определяли, где заканчивается одна мысль и начинается другая.

Теперь этот светловолосый мальчик владеет всеми моими тайнами, и они живут на его языке.

— Ты много чего написала, – говорит он, глядя не на меня, а куда-то в сторону. – О своих родителях, о детстве, о своем опыте общения с другими людьми. Ты говорила о надежде и искуплении вины и что это такое – увидеть птицу, пролетающую мимо. Ты писала о боли. И что это такое – думать, что ты чудовище. Что это такое – когда тебя осуждают все подряд без исключения, а ты не успела перекинуться с ними и парой слов. – Он набирает в грудь воздух. – Многое из этого напоминает мне самого себя, – шепчет он. – Как будто я читаю то, что сам не знал, как высказать вслух.

И теперь мне хочется, чтобы мое сердце заткнулось-заткнулось-заткнулось.