Книга Тень твоих крыльев, страница 74 – Мика Моник

Я узнал этот клинок. Однажды, ещё до падения, я видел его в руках у одного из лучших воинов Михаила. И тогда он горел так, что на него нельзя было смотреть.

Третий Ищейка попятился. Азазель добил его коротким ударом в грудь, и тот сполз по стене, оставив на белом камне тёмный след.

— Уходим, — бросил Азазель, хватая меня под руку. — Сейчас сбегутся.

Он потащил меня в узкий проём, за которым оказалась ниша — полумрак, пахнущий пылью и старым камнем. Майя забежала следом и сразу потянулась ко мне.

— Покажи, — велела она.

— Потом.

— Я сказала — покажи.

Я посмотрел на неё. В глазах у неё стояли злость и страх, и я понял, что спорить бесполезно.

— Надо перевязать, — буркнул Азазель, уже отрывая полосу от плаща. — И быстро. Ты и так еле на ногах.

Он работал молча, только иногда ругался сквозь зубы — не зло, а сосредоточенно, так будто знал цену каждой секунде. Я терпел. Смотрел на его руки, на старый шрам на лице, и думал о том, что когда-то он был лучшим из нас.

— Почему ты пал? Я никогда тебя об этом не спрашивал, — спросил я.

Азазель не поднял головы.

— На войне с демонами. Михаил приказал атаковать безоружных. Раненых. Тех, кто уже сдался. Я не стал.

Он затянул узел, резко, до хруста, и я сжал зубы.

— За это — падение, — продолжил он. — А это, — он кивнул на клинок, лежавший рядом, — единственная память. Как твой нимб.

Я молчал. Потом сказал, коротко и без сантиментов:

— Нимб — не память. Нимб — клеймо. Но я тебя понял. Мы с тобой похожи. Оба держимся за остаток былого величия.

Азазель поднял глаза. И в этом взгляде скользнуло понимание.

— Мы оба носим то, что когда-то было нашей сутью, — поправил он. — Это наша память. Желание всё изменить.

Он взял клинок и поднялся.

— Вставай. Нам ещё надо провести твою подругу к хранилищу.

Мы вышли из ниши, когда белый свет за дверями снова стал ровным. Азазель придерживал меня под локоть, и я ненавидел себя за собственную слабость, из-за которой приходилось полагаться на друга. Но ноги слушались всё хуже. Рана на боку горела, и с каждым шагом по рёбрам растекался жар.

Большой зал открылся внезапно. Мы выглянули из-за колонны и увидели его целиком: огромный с алтарём в дальнем конце и высокими дверями, за которыми скрылась свита Михаила. Там, за алтарной нишей, по словам подслушанных ангелов, и был ход к хранилищу душ.

— Хранилище там, — шепнул Азазель. — Но пройти к нему — только через зал.

Я смотрел на алтарь и чувствовал, как Печать на запястье пульсирует вразнобой с сердцем, то ускоряясь, то замирая, и от этого перед глазами плыло. Я зашипел от собственного бессилия.

Майя это заметила. Она взяла меня за руку — крепко, почти до боли.

— Ты не дойдёшь, — сказала она тихо.

— Дойду.

— Нет, — она посмотрела на Азазеля. — Пойти должен кто-то один. Так шансов остаться незамеченными намного больше.

Азазель медлил, и я знал, что он сейчас скажет. Знал — и всё равно не хотел слышать.

— Я не могу бросить его, — начал он. — Даэмон не боец, не сейчас. Кто-то должен стоять на страже у входа. А ты, — он перевёл взгляд на Майю, — ты пойдёшь в хранилище.

— Нет, — воскликнул я, сжимая зубы. — Я не отпущу её одну.

— А ты попробуй меня удержать, — отозвалась Майя.

Она выпустила мою руку и встала передо мной. Маленькая, растрёпанная, с горящими глазами. И смотрела она так, будто не в хранилище душ собиралась, а на очередной экзамен, к которому готова лучше всех.