Книга Тень твоих крыльев, страница 64 – Мика Моник

Майя вздрогнула. Я видел, как дёрнулась её шея, как она сжала руку в кулак и спрятала запястье.

— Умнее ничего не придумал? — спросил я ровно.

— Я тебе не придворный поэт, — отозвался Азазель. — Я говорю как вижу. Связь глубже, чем вы думаете. И снять её так, как ты собирался, не выйдет. Тут даже Гавриил со своим законом застрянет.

Он снова сел у костра, и мы оба какое-то время молчали. Майя смотрела в угли, и через Печать до меня долетала её грусть — такая густая, что хотелось лечь прямо в песок и не вставать.

— Зачем я тебе понадобился, Даэмон? — спросил Азазель тише. — Ты же не поболтать пришёл. Не в твоём стиле.

— Мне нужно попасть к Гавриилу, — сказал я. — Спросить про хранилище душ. Ты пойдёшь от моего имени.

— А почему не сам?

— Потому что меня он пустит под суд раньше, чем я открою рот. А ты ещё не настолько падший, чтобы тебя не пустили на порог с вопросами.

Азазель рассмеялся — коротко, без веселья.

— Это вряд ли. Но попробовать можно, — он глянул на Майю. — А она знает, что ты утаиваешь?

— Она знает достаточно.

— Ну-ну, — он поднялся, потянулся так, что хрустнули суставы. — Тогда договоримся так: я иду к Гавриилу, а вы сидите в Цитадели и не высовываетесь. Велиал даст вам угол.

Он вытащил из-за пазухи что-то маленькое и швырнул мне. Я поймал на лету. Амулет — старый, из тёмного камня, с трещиной пополам, которую кто-то стянул серебряной проволокой.

— Держи, — сказал Азазель. — Вернёшь, когда наступишь на третьи грабли.

— Зачем он мне?

— А вдруг пригодится, — он шагнул в темноту, но обернулся. — И не затягивай с правдой, Даэмон. Такие девочки прощают всё, кроме молчания.

Он ушёл, и стало тихо. Только угли шипели, и где-то далеко, на границе слышимости, перекликались падшие, сторожившие Пустошь.

Майя долго молчала. Потом спросила, не поднимая головы:

— Что ты от меня скрываешь?

— Многое.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — я присел рядом с ней на обломок стены. — Сейчас важно другое. Мы идём в Цитадель. Там переждём.

Она наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были красные, но сухие. Она не плакала — просто держала всё внутри, и это было хуже слёз.

— Лера, — сказала она. — Ты обещал, что мы её спасём.

— Я не обещал.

— Даэмон.

Я вздохнул. Хотелось соврать — легко, как врут смертным, чтобы они перестали трястись. Но она бы почувствовала ложь через Печать раньше, чем я успел бы закончить фразу.

— Скорее всего, её уже судят, — сказал я. — За неповиновение Михаилу. Если она жива, она на Небесах. И если мы доберёмся до твоей души, у нас появится шанс её вытащить.

— Если жива, — повторила она беззвучно.

— Да. Если.

Она отвернулась. И через Печать я почувствовал, как внутри неё что-то надломилось — не сломалось, а именно надломилось, как ветка под снегом. Я хотел протянуть руку. Подойти. Но не стал. Потому что тогда пришлось бы сказать то, что Азазель велел не затягивать. А я не был готов.

— Идём, — сказала она сама. — Раз надо в этот твой ад — идём.

Она встала. Я встал следом. И мы пошли туда, где Предел начинал пахнуть не пеплом, а горячим камнем, — туда, где за серой дымкой угадывались первые стены Цитадели. Границы между адом и Пределом.

Чем ближе к Цитадели, тем тяжелее становился воздух. Он был уже не пеплом — он был раскалённым железом, которое оседало на языке и не хотело уходить из лёгких. Майя дышала ртом, как рыба, выброшенная на берег, но не жаловалась. Только один раз спросила: