Книга Тайна Скарабея, страница 103 – Татьяна Ван

Отвернувшись к стене, я провалилась в глубокий сон. Мне снился дедушка, которого я видела лишь на старых фотокарточках. Я призналась ему, что скучаю и что очень его люблю. Он, в свою очередь, обнимал и говорил, что любит не меньше. Во сне я плакала, а когда проснулась, подушка оказалась сырой от слез.

Я снова принялась за работу. Удивительно, но чудовищная меланхолия сменилась невероятными творческими усердием и рвением. Я выдавала по картине в день. Сюжетам не изменяла – они по-прежнему оставались такими же безумными. Но однажды в пылу работы я забыла подписать холст.

Узнала я об этой чудовищной оплошности из газеты.

В то утро Норма принесла свежую прессу – не иначе как для того, чтобы позлорадствовать надо мной.

— Слышь, чудачка, ты хотя бы свои сумасшедшие каракули не забывай подписывать, – сказала она и водрузила на стол тарелку с кашей. – Мистер Майкл вне себя от злости.

Она достала из передника свернутую в трубочку газету и, расправив ее, ткнула пальцем в первую полосу:

«Скарабей впервые подписал картину своим настоящим именем! Означает ли это, что художник решил отказаться от псевдонима?»

Статья гласила, что видный британский политик приобрел одну из последних работ Скарабея в свою коллекцию, однако спустя пару дней заметил, что полотно не подписано. Он обратился к агенту и по совместительству отцу молодого художника, и досадное недоразумение было тут же устранено. Но то ли в спешке, то ли специально Скарабей начертал на холсте свое настоящее имя. Политик с радостью забрал работу и уже через пару дней выставил ее на аукционе как единственную, которую «великий Скарабей подписал своим именем». Конечно, картина тут же ушла за баснословную сумму – денег хватило бы на покупку квартирки на окраине Лондона.

Я дочитала статью и с омерзением отбросила газету. Замешательство сменилось опустошенностью. Я не могла поверить, что родной брат опять предал меня!

Отец был не лучше: он придумал, как заработать еще больше денег, и потребовал, чтобы я перестала подписывать свои работы.

— Эти богатые идиоты решили с нашей помощью сколачивать капиталы в этот кризисный для всего мира момент! Жадные мерзавцы, – вынес вердикт отец, уперев руки в боки. Он глядел на мои последние работы. – Все! Никаких лживых имен! Теперь подпись в углу картин – прерогатива твоего брата. Ты рисуешь, он подписывает. Все сделаем эксклюзивом и продадим втридорога.

Пока в возбуждении отец ходил по чердаку взад-вперед, закидывал меня требованиями к сюжетам, к копиям, я, ссутулившись, смотрела в стену, которую разрисовала, будучи ребенком. Мои конечности онемели, в душе свистел знойный ветер, и казалось, я лечу с бешеной скоростью в бездну.

— Ты уяснила? – Отец подошел ко мне и грозно посмотрел в глаза. – Работай!

— Как скажешь.

Но выполнять его требования я не собиралась. Ни одного. Вместо этого я решила показать миру истинную себя.

* * *

В тот день я вновь нарядилась «девушкой из прошлого века», как называл меня Тео.

Время перевалило за пять вечера, когда я вышла из дома. Я так волновалась в тот момент! Но небеса мне благоволили, и улица была пуста.

Я намеревалась добраться до картинной галереи, найти зал с работами Скарабея и во всеуслышание объявить себя автором: я перестала тревожиться, хотя и понимала, что план может с легкостью пойти прахом.