Книга Перевернутая луна, страница 44 – Ян Бадевский

Случай действительно был сложным.

Обычная кома продолжается максимум четыре недели. Потом человек либо превращается в овощ с открытыми глазами, либо впадает в сопор — состояние непрерывного глубокого сна. Местные профессора не понимали, что происходит. Аппаратура фиксировала мозговую активность. Жизнедеятельность протекала в пределах нормы. При этом мышцы Глеба атрофировались в меньшей степени, чем у других пациентов со схожим диагнозом.

Три года.

Шансы выкарабкаться — нулевые.

И всё же Мичи верил в своего сына. Верил настолько, что создал специальный фонд, средства из которого тратились исключительно на поддержание жизни Глеба. Сумасшедшие деньги — по любым меркам. Что-то в районе пятнадцати миллионов иен. Это в пересчете с местных рублей. Всё оформлено таким образом, чтобы Глеб существовал автономно на протяжении десятилетий — без вмешательства отца. Невзирая на волю родственников всех линий. У Наоки не спрашивали, будет она отключать Глеба от аппаратуры или нет. Ее мнение вообще никого не интересовало. Зато, по словам Тейна, сохранилось завещание, согласно которому, если Мичи умирает, а его сын приходит в сознание, Наоки получает право на опеку.

Этих ребят из клиники не смущает, что Наоки из другого мира? С точки зрения местных законов, ее вообще не существует.

Нет, ответил Тейн. Не смущает. Оказывается, законодательство Федеративных Территорий предусматривает подобные случаи. Главное тут — доказать властям, что Мичи умер. Пусть и в другой реальности.

Тейн остался по ту сторону двери.

Наоки провели в больничную палату и оставили наедине с ребенком. Впрочем, ее брат предусмотрел любые неожиданности — помещение было нашпиговано камерами наблюдения.

Глеб напоминал Мичи со старых детских фотографий. Тех, что Наоки оцифровала и бережно хранила на трех накопителях. С единственным отличием — в ребенке явственно прослеживались славянские черты. Волосы светлее, чем у Наоки. Ближе к каштановому или даже медному оттенку. Разрез глаз не такой узкий. Кожа бледная, но это может быть следствием пребывания в коме. Тельце маленькое и худенькое. Мальчик лежал в больничной пижаме, а под мышкой у него пристроился плюшевый медведь в синей футболке с надписью: «Я люблю папу». Вместо второго слова красовалось сердечко. При виде этой картины Наоки почувствовала, как к глазам подступают слезы.

Перед ней — уменьшенная версия брата.

Слегка модифицированная.

К носу Глеба тянулись две прозрачные трубки, руки и ноги были охвачены разноцветными повязками, по больничной койке извивались провода. Наоки стояла у изножья и хорошо видела стойку с оборудованием в правом углу палаты. Аппарат искусственного дыхания, какой-то белый контейнер, похожий на копировальную машину, большой монитор с двумя медленно ползущими кривыми — всё, как в дешевых корейских дорамах, где главный герой, пролежав в отключке несколько месяцев, внезапно приходит в себя, но ничего не помнит.

Только Глеб не приходит в себя три года.

В успешный исход не верит даже лечащий врач.

За широким окном высились сосны. Прочные стволы, вечнозеленые кроны. Солнце расчерчивало комнату и лицо ребенка причудливыми тенями.

Наоки обошла койку слева.

Робко коснулась ладони Глеба.

Теплая.

— Он симпатичный, — раздался над самым ухом голос Тейна.