Книга Перемены на краю империи, страница 12 – Ян Бадевский

Лафарг уже не был Лафаргом.

Существо, в которое он превратился, нависало надо мной, и его очертания текли, как расплавленный воск. Десятки глаз открывались на теле там, где им вздумается, и каждый глаз смотрел не на меня — сквозь меня, в те слои реальности, где спят мои страхи.

Я почувствовал, как окружающее начинает плавиться.

Из песка вокруг нас потянулись щупальца. Не живые — сотканные из самой идеи щупалец, из архетипического ужаса перед тем, что обитает в темноте. Они не касались меня — они касались моей веры в то, что я здесь в безопасности.

И тогда я почувствовал его.

Отец Джан.

Назар Курт.

Он не проявился в конструкте — он стал конструктом. Равнина под нашими ногами вздрогнула, и из-под песка поднялись колонны. Древние, циклопические, испещрённые письменами, которые жгли сетчатку. Колонны росли, уходя в багровое небо-плоть, и на их поверхности проступали барельефы. Тысячи лиц, искажённых криком, застывших в агонии, но глаза их двигались. Следили.

Лафарг-чудовище замер, оценивая.

Колонны выстроились в круг, и в центре этого круга реальность пошла рябью. Там формировалось нечто, чему не было имени ни на одном языке людей. Гигантское, бесформенное, но при этом обладающее структурой, которая причиняла боль одними попытками её осмыслить.

Назар Курт не сражался с Лафаргом.

Он становился углом, под которым Лафарг видел собственное ничтожество.

Мастер Багус через Бродягу невозмутимо доложил, что наш пленник, пакистанец Фарук Рандхава, ликвидирован. Прямо во сне, откуда он помогал своему господину. А вместе с ним, в другой части мира, убито ещё несколько вражеских морфистов. И они продолжали умирать.

Чудовище взревело — звук расколол багровое небо, и из разрыва хлынула тьма. Из этой тьмы полезли твари. Не морфисты — их проекции, их кошмарные субличности, выпущенные на свободу. Они были везде и нигде, их очертания менялись каждое мгновение, подстраиваясь под самые потаённые страхи.

Одна из теней метнулась ко мне, и я увидел в ней лица тех, кого потерял. Тех, кого не спас. Тех, кто умер из-за меня.

Тень раскрыла пасть.

И рассыпалась пеплом.

Ветер, поднявшийся из ниоткуда, развеял этот пепел, и я почувствовал запах джунглей. Влажных, горячих, кишащих жизнью, которая старше любого человека.

Реальность свихнулась окончательно.

Мы стояли в пространстве, где одновременно существовали пустыня, храм с колоннами, джунгли и та багровая плоть, что заменяла небо. Гравитация отменила себя — песок сыпался вверх, деревья росли корнями в небо, а колонны изгибались, пронзая друг друга под невозможными углами.

Лафарг метался в этом хаосе.

Его чудовищная форма распадалась и собиралась заново, но каждый раз она становилась меньше. Слабее. Человечнее. Тысячеокая тварь корчилась под взглядом того, что формировал отец Джан, задыхалась в джунглях мастера Багуса, и я вдруг понял — мои друзья не атакуют Высшего. Они показывают французу его место в мироздании. Песчинку. Мгновение. Мимолётность бытия.

Лафарг закричал.

Крик этот длился вечность и одно мгновение. В нём слышалось всё — ярость, страх, отчаяние и, наконец, смирение. Последнее было самым страшным.

Тени вражеских морфистов, те самые твари, что вылезли из разрыва в небе, вдруг замерли. Остановились. А потом начали пожирать друг друга. Беспощадно, жадно, с чавканьем и хрустом, от которого сводило зубы. Они жрали свои страхи, свои надежды, свои иллюзии — и таяли, таяли, превращаясь в ничто.