Книга Баллада о павших драконах, страница 298 – Сара А. Паркер

Поднимается.

Прислушивается.

— Кизари у меня в старой камере Рейв, — продолжает он, поднимая руку и сжимая пальцы в кулак, — и она сломалась под моим кулаком, словно сухая ветка — без сомнения, потому что твоя слабая кровь разбавляет кровь моего Огненного Жаворонка. Прямо сейчас я не удивился бы, если бы она испускала свои последние вздохи.

Глухой рёв Каана сотрясает воздух. Скрежеща зубами, точно запертый в клетке зверь, он бьётся о цепи, и всё больше крови медленными, стекающими струями расписывает его кожу.

Я не рвусь. Не произношу ни единого слова.

Вместо этого я погружаюсь в гробовую тишину — точно река, которая только что пробила путь в Тень и застыла. Тихая свирепость вливается в мои вены… а может, она всегда была там. Ждала.

Знала.

Моя суть перестраивается вокруг неё, заостряется. Выковывает из меня нечто такое, что должно было бы испугать меня, учитывая порывы, бьющиеся сейчас о струны моего сердца и натягивающие их настолько туго, чтобы удержать этот колотящийся орган.

Но я не испугана. Всё, что я чувствую, — это хладнокровная ярость.

— Затем Эллюин отправляется в Аритию, обречённая сгинуть на своём родовом ложе спустя мгновения после того, как вытолкает Кизари из своего чрева, выплёвывая слова о своей бессмертной любви к тебе, — Аркин поднимает взгляд от страницы прямо на Каана, всё ещё сражающегося до крови с цепями, сжатыми настолько туго, что они оставляют глубокие борозды на его плоти, отчего его вены вот-вот готовы лопнуть. — Не волнуйся, брат. От меня она тоже пыталась сбежать. — Он цокает языком. — Я усматриваю здесь закономерность.

Хотя эти слова бьют, они притупляются. Они бессильны перед листами брони, смыкающимися над моим сердцем; моя собственная боль становится крошечной, молчаливой вещью на фоне мук Каана и знания о том, что наша дочь страдает в моей камере. Возможно, переживает свои последние мгновения без нас рядом, готовых крепко обнять её.

Утешить её.

— Последняя запись — и она отличная, — Аркин поднимает книгу, машет ей, а затем опускает взгляд, чтобы прочитать прямо со страницы: — «Я слышала от одного из его верных помощников, что в этот восход на драконе прибыла Кровавая Лента. Если она здесь для того, чтобы проверить кровь моего детёныша после моих родов, отцовская линия не потянется в сторону Тирота. Она потянется на север — к Каану».

Ещё один глухой рёв.

Ещё один скрежет, когда кресло Каана содрогается и скребёт по полу.

— Любопытно, — задумчиво произносит Аркин. — Наводит на мысль, что Тирот не так слеп, как вы оба думали. А теперь заткнись на этот последний кусочек. Он хорош. — Ещё одно драматичное прокашливание, прежде чем он продолжает: — «Я хочу свернуться калачиком подле Слаты — быть с ней, пока у меня идут схватки, — но я едва могу двигаться сама. Я почти прикована к этому ложу, где умерли Мах и Пах. Где я делала вид, будто зачинаю детёныша, который уже был посеян внутри меня…»

Звуки, издаваемые Кааном, становятся настолько оглушительными, что почти заглушают голос Аркина.

Аркин вздыхает, наклоняя голову набок, и смотрит на Каана глазами, зажжёнными огнём тысячи языков пламени.

— Ну почему ты обязан всё испортить?

За вопросом следует шипение голодных слов, выхватывающее струю пламени из джунглей подсвечников и привязывающее её к руке Аркина. А затем он начинает хлыст-хлыст-хлестать руки, грудь и плечи Каана; движения его становятся всё более свирепыми, удары наносятся с диким азартом.