Книга Баллада о павших драконах, страница 282 – Сара А. Паркер

Тяжело вздохнув, я подтаскиваю набитый мешок, сажусь на низкий табурет и принимаюсь свежевать пушистых грызунов, попутно срезая мясо и бросая его прямо в вечно разинутую глотку Груффина, а органы оставляю ему на потом.

Мы погружаемся в быстрый ритм, который отточили за последние несколько Деев: я не страдаю хуйнёй, а он лишь чудом не откусывает мне пальцы.

Когда его грудина выпирает так сильно, что я начинаю бояться, как бы она не лопнула, он сворачивается у ноги Эсси, прячет голову под крыло и снова засыпает.

Я вновь вздыхаю, вытирая окровавленные руки и глядя в мешок на жалкие три оставшиеся тушки, на поимку которых ушла половина Дея.

— Дерьмо.

Может, их хватит надольше, если я перестану срезать мясо и просто буду рубить тушки на куски?

Я чешу затылок, глядя на Груффина. Решаю, что его глотка слишком узкая, чтобы засунуть туда руку, если застрянет кость. А значит, у меня остаётся только один выход:

Отправиться на равнины и добыть что-нибудь крупнее и мясистее обычных вредителей.

— Забыл, как это утомительно, — бормочу я, жалея, что остальные до сих пор не вернулись. Уже не впервые задумываюсь, почему их так долго нет, а узлы в животе тревожат всё сильнее, отчего мой аппетит угасает так же быстро, как растёт аппетит Груффина.

Я шарю вокруг в поисках добытой фляги, а затем вспоминаю, что так и не нашёл, чем её наполнить. Потому что мир рушится, всё пошло по пизде, а Рейв и Каан, вероятно, валяются где-нибудь в заснеженной канаве. И именно я, идиот, вызвался остаться, но не спросил, в какую сторону они направились.

Придурок.

Потерев лицо ладонями, я смотрю на Эсси. Думаю переложить её на кушетку перед уходом, чтобы ей было удобнее спать. Но она может неправильно это понять.

Наверное, не стоит.

Я опустошаю мешок, затем складываю в него ободранные тушки, из которых получится хорошая приманка. Завязав горловину, смотрю на выход, пытаясь найти силы подняться. В итоге вытаскиваю из-под себя табурет и растягиваюсь на полу — суставы ноют, веки отяжелели после того, как я полдня целился в грызунов, обретших новую участь: пожирать убитых фейри, связанных в Канаве.

Трудно смотреть на грызунов и не видеть фейри, которых они грызут. Ещё труднее избавиться от чувства, что я должен что-нибудь с этим сделать, а не сидеть сложа руки и притворяться, будто это не моя проблема.

Внезапно обессилев, я позволяю глазам закрыться.

Совсем немного отдохну. Потом соберу свои вещи и пойду ловить что-нибудь мясистое.

Ненавижу, блядь, ходить к югу от стены. Там всё хочет тебя сожрать. Даже земля жаждет поглотить всё, что движется. А Пах где-то там, в заснеженной могиле, которую я так и не смог найти.

Я вслепую шарю рукой, хватаю с кушетки подушку, подкладываю под голову и мысленно ставлю себе отсчёт.

Сто счётов — и я снова встану.

Я дохожу лишь до двадцати двух, прежде чем усталость утягивает меня во тьму.

Надсмотрщик толкает меня.

Сильно.

Я с такой силой врезаюсь в прутья, что нежная кожа на ладонях лопается, разрывая только что залеченные ожоги. Другой надсмотрщик удерживает меня на месте, уперев твёрдые костяшки и клинок между моих лопаток, пока я жду, когда отопрут дверь, кипя от ярости и глядя на Фэллон, свернувшуюся на боку в дальнем углу. Она лежит ко мне спиной, там же, где была, когда меня выволокли из камеры, брыкающуюся и кричащую.