Книга Баллада о павших драконах, страница 172 – Сара А. Паркер

— Я устала, — говорит она голосом, более пустым, чем пустые участки неба.

Иная склоняет голову набок, гадая, не поранилась ли Малышка, когда ей остригли волосы. Столько отрезать от самой себя должно быть… болезненно?

Она не любит использовать их связь, чтобы выведывать то, что Эллюин чувствует в глубине души, но, учитывая такое необычное поведение, она считает это оправданным.

Она открывается и оказывается захлестнута ледяным потоком…

Скорби.

Рыча, Иная толкает Эллюин так сильно, что даже Аллюм шевелится, прежде чем они снова связываются в тугой узел, не оставляя Малышке иного выбора, кроме как отклониться назад.

Иная дует на лицо Эллюин, пока та не открывает глаза и не смотрит вверх. В тот момент, когда их взгляды встречаются, лицо Эллюин искажается.

— Мой брат. Он… — Она зажмуривается, роняя две слезы и задерживая дыхание, словно пытается задушить печаль.

Другой снова подталкивает ее.

Когда Эллюин открывает глаза, в них пылает гнев, подогреваемый синим пламенем боли. — Он сказал мне, что хотел бы, чтобы я оставила его там умирать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы. — Он больше никогда не разговаривает — ни разу с тех пор, как мы вернулись из Нетерина — и это те слова, что он выбрал?

Только когда Аллюм издает резкий жалобный звук, Иная понимает, что ее малышка проснулась. Вероятно, чувствуя ту же боль, ведь она никогда не видит своего названого брата; он настолько сломлен, что не может подняться со своего гнезда в большом черном остроконечном доме, где живет кровь Эллюин.

В такие моменты Иная жалеет, что не звучит на той же волне, что и ее Драгоценная Малышка. Если бы она могла, она бы сказала ей то, что знает сама: ее старшая кровь, как бы он ни был сломлен, не всегда будет чувствовать себя так.

Он снова познает счастье.

Другой плотнее обвивает хвостом и Эллюин, и Аллюм. Прижатые друг к другу, они сворачиваются, как две половинки маленькой луны, пока Другой рокочет дыханием — убаюкивающий звук, который в конце концов достигает цели, погружая обоих детей в тихий сон.

Но Иная не спит. Не тогда, когда весь ее мир укутан под обширным щитом ее крыла, а груз их печали давит на ее собственную грудь. Вместо этого она смотрит на темное небо, освещенное ее гнездящимися собратьями; теми, кто нашел свое вечное место для сна над всем этим.

Не в первый раз она задумывается о той серебряной ленте, что всплеснула перед ней все те восходы назад. И дар, и проклятие — быть связанной с приливами и отливами судьбы, что летит лишь в одном направлении, никогда не замедляясь. Особенно в такие моменты, когда она мечтает, чтобы время замерло.

Даже будучи обремененной печалью своих любимых, возможность утешить их — это драгоценный дар. Ведь таких возможностей крайне мало, и они не всегда будут держаться вместе, как сейчас. И не всегда у них будут друг друга.

Но у них естьэтот момент.

Это «сейчас».

И поэтому Иная сжимает кольца, зная, что эта защитная боль — епитимья любви, наслаждаясь каждым ударом сердца, что просачивается сквозь время слишком быстро.

— Ты когда в последний раз спал? — спрашивает Пирок откуда-то из кухни, гремя столовыми приборами.

Я откидываюсь на спинку и тру зудящие глаза.

— Сам знаешь, мне нужно меньше, чем остальным.