Книга Возлюбленный враг ("Тени Алых парусов"), страница 121 – Регина Грез

Он немного подумал, опустив голову, потом протянул руки ко мне и очень проникновенно сказал:

— Я знаю только одно мое истинное предназначение сейчас - это любить тебя. Как я могу, как ты захочешь, как позволишь - я приму все. А больше ничего и знать не хочу. Ася, ты надо мной смеешься? Ты что думаешь, я должен идти по улицам Берлина и кричать ребятам в серой форме, чтобы они покаялись? Да мне и квартала не пройти, меня сразу же заберут. И какой в этом смысл? Быть избитым, растерзанным, расстрелянным… И кто знает, воскресну ли я снова. Хотя, идея интересная, я впечатлен.

Он грустно рассмеялся, хлопая себя по коленям.

— Это надо же придумать такое? Отто Грау - немецкий Иисус Христос! Такое могло прийти только в твою безумную русскую голову. Все русские помешаны на Боге, я слышал. На Боге и социализме - вот две ваших главные идеи. Две основы вашего русского мира. Может, вы мечтаете построить Царство Божие на земле, где всеобщее равенство и братство… и лев ляжет рядом с ягненком, а волки и козы будут пастись вместе? Такого не может быть, Ася! Значит, это не настоящие волки и не настоящий лев, ибо хищник останется хищником даже в клетке, даже с вырванными клыками и перебитым хребтом. Хищник рожден убивать, а овца рождена, чтобы быть съеденной. И никому никогда этого не изменить!

— Жаль, - вздохнула я, - мне бесконечно жаль, Грау, что твое предназначение пока остается для тебя загадкой. Печально, что ты не мессия, а то я бы согласилась стать твоей Марией Магдалиной и всюду ходить за тобой. Правда, у меня нет таких густых и длинных волос, как у нее.

— О, ради этого я готов снова оказаться распятым! - горячо воскликнул он.

— Ты дурак? Не надо так страшно шутить, я говорю серьезные вещи… ну, почти-почти...

— Я открою вино! - выдохнул он, смиряясь.

— Нечего праздновать, никаких застолий, не надо превращать этот вечер в оргию.

— Согласен! Нечего праздновать, так давай поминать… всех! И даже еще живых… поминать заранее… До единого… ваших и наших заодно - ВСЕХ!

В его голосе вдруг зазвучали металлические нотки, глаза стали дикие и чужие, он с размаху швырнул бутылку с вином об стену, по нарисованной корме корабля потекли бурые струи. Я вздрогнула и сжалась, сидя на стуле. А потом скороговоркой произнесла:

— Отто, пожалуйста, успокойся. Знаешь, я бы сейчас выпила твоего шнапса, у тебя, случайно, нет здесь припрятанной фляжки? А что, русский солдат Андрей Соколов перед Мюллером целых три стакана этого самого шнапса выпил, не закусывая, разве я не осилю пару глоточков…

— О чем ты? - хрипло спросил он, будто очнувшись и только что заметив меня в комнате.

— Грау, шнапс в студию! Ну, и чего мы стоим, чего ждем - давай нажремся как свиньи и завалимся спать, раз уж вояки из нас никакие, что нам еще остается. Я так больше не могу, мне плохо, мне страшно, мне стыдно, я не знаю, что делать и ты постоянно дергаешься.

— Все, все… хватит… я не буду больше… ничего, слышишь, все…

Теперь он пытался меня утешить и все получилось так легко и правильно, что не оставалось никаких сомнений. Я поняла это сразу, как только он оказался рядом, невероятно близко, с первого же мгновения стало легко.

Будто все мои чувства и обрывки мыслей, все живое во мне переместилось к области соединения наших тел - там, где была обнажена плоть и души словно тоже проникли друг в друга. А ведь мы оба были почти одеты, он даже не расстегнул рубашку, а мое платье задралось выше талии и белье я просто отодвинула в сторону, чтобы ему было удобнее.