Книга Цена предательства, страница 16 – Mya Fox

Гром пытался поддержать ее. Он приносил ей воду, пододвигал стул, когда она падала от усталости, молча садился рядом, когда она замирала, глядя в одну точку. Но она отталкивала его. Не грубо — просто отстранялась, будто его прикосновения жгли.

— Ты был прав, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на крыльце.

— В чем? — спросил он.

— Она продалась. А я ничего не заметила. Я была слепа. Я думала, что мы подруги, что она любит меня, что она часть семьи. А она...

Айлин замолчала, сжала кулаки.

— Я не заметила, — повторила она. — Я была так занята собой, своими чувствами, своим счастьем, что не увидела, как она страдает. Как она смотрит на тебя. Как ненавидит меня за то, что ты выбрал меня.

— Ты не виновата, — сказал Гром.

— Виновата. — Она подняла на него глаза, и в них была такая боль, что у него перехватило дыхание. — Я всегда была первой. Всегда в центре внимания. Всегда та, кого замечают. А она стояла в тени. И я даже не подумала протянуть ей руку.

— Ты протягивала. Она не взяла.

— Значит, я плохо протягивала.

Гром не знал, что ответить. Он молчал, глядя на нее, и чувствовал, как между ними снова вырастает стена. Та самая, которую они только начали разрушать.

— Айлин, — сказал он тихо. — Ты не можешь спасти всех. Ты не можешь быть ответственной за чужой выбор.

— Могу. — Она встала. — Потому что я — та, кто должна была заметить. Я — та, кто должна была остановить. А я... я ничего не сделала.

Она ушла в дом, оставив Грома одного на крыльце. Он сидел, сжимая кулаки, и смотрел в темнеющее небо.

Он не умел говорить красиво. Не умел подбирать слова, которые лечат. Он умел только быть рядом. Но сейчас этого было мало.

Ингрид в эти дни держалась в стороне.

Она не участвовала в обороне, не предлагала помощь, не мешала. Она просто наблюдала. Сидела у окна в своей комнате, смотрела, как поселок готовится к войне, и молчала.

Берта и Розалинда, наоборот, пытались помочь — вязали бинты, собирали припасы, даже пытались учиться стрелять из лука (у Розалинды получалось плохо, у Берты — еще хуже). Они не понимали, что происходит, но чувствовали: мать задумала что-то, и это «что-то» висело в воздухе, как грозовая туча.

Но Ингрид молчала.

Она не отдавала приказа наемникам. Не писала писем. Не делала ничего.

Она просто смотрела.

И с каждым днем ее взгляд все чаще останавливался на одном и том же месте — там, где рыжий эльф Финн поправлял укрепления, носил бревна, смеялся с Томом, работал от зари до зари.

Он был везде. Ингрид ловила себя на том, что ищет его глазами, когда выходит из дома. Что ждет момента, когда он пройдет мимо. Что замирает, когда слышит его голос.

Она не понимала, что с ней происходит. Она была взрослой женщиной, матерью взрослых дочерей, вдовой. А этот мальчишка — потому что он был мальчишкой, всего двадцать с небольшим лет по человеческим меркам — заставлял ее сердце биться чаще.

Это было глупо. Опасно. Безумно.

Но когда он проходил мимо и случайно касался ее руки, она чувствовала, как по телу разбегаются мурашки.

Финн тоже замечал ее взгляды.

Он не был глупым — он видел, как Ингрид смотрит на него, когда думает, что он не видит. Как ее темные глаза следуют за ним, когда он работает. Как она замирает, когда он подходит ближе.

И это сводило его с ума.