Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 83 – Ласковый Звездочет

А тут стоял человек лет пятидесяти пяти, с седой бородой, с усталыми глазами, у которого была жена, и дом, и племянник, с которым он поссорился, и имя.

— Курса, — сказал я.

— Знаю, — сказал он.

Мерсо сидел в углу кладовой на перевёрнутой корзине.

Я его сначала не увидел — там было темно, а я смотрел на Акара.

Он сидел, привалившись к стене, и держал левую руку на колене ладонью вверх. Рука была голая, порез открыт, кровь из него уже не шла, но края разошлись и выглядело это скверно.

Он смотрел в пол.

Акар сказал что-то, не поворачиваясь к нему.

Мерсо поднял руку и показал мне её.

Молча. Как показывают справку.

Потом опустил и снова уставился в пол.

Вот это, надо сказать, выбило меня сильнее всего остального, что было в тот день.

Я месяц строил в голове образ. У меня там сидел человек, который по ночам ходит на мыс и жжёт огонь, зная, что после этого приходят лодки и увозят детей. Я его ненавидел, не зная, кто он. Я представлял, как возьму его, как он будет отпираться, как я его сломаю.

А тут в углу на перевёрнутой корзине сидел усталый мужик под сорок с распоротой рукой, и хозяин говорил о нём в третьем лице, а он показывал мне порез, потому что ему велели показать.

Он не боялся меня.

Он вообще, по-моему, ничего не чувствовал, кроме того, что рука болит и что теперь всё придётся объяснять.

Я потом три дня не мог сообразить, что меня в этой картинке так грызёт. А потом сообразил.

Он держался как человек, которого разоблачили не в преступлении, а в исполнении обязанностей. Как завхоз, у которого нашли недостачу по чужому распоряжению.

И он был прав.

Он показал мне корзины.

Обе. Сначала большую — ту, что каждый день таскают на площадку. Вывалил её прямо на пол, и по земляному полу раскатилось, я думаю, штук триста глиняных брусочков.

Он присел и стал их разгребать ладонью, показывая мне значки на боках.

Крестик. Крестик. Крестик. Чёрточки. Крестик. Кружок.

Вода. Вода. Вода. Зерно. Вода. Лечение.

Он говорил, пока разгребал, и говорил медленно, для меня, короткими фразами, — он с самого начала умел говорить со мной так, чтобы я понимал, и я только тогда сообразил, что он это делает специально и делал всегда.

Смысл был такой.

Двести десять человек. Один источник. К концу сухого сезона он даёт четверть того, что даёт весной.

Если раздавать по потребности — не хватит уже к концу сухого месяца. Потом не хватит никому.

Если раздавать поровну — не хватит тем, у кого дети, скот и работа, и они умрут первыми, а с ними умрёт остальное.

Поэтому раздают по счёту. Кто больше даёт — больше берёт. Кто взял в долг — отдаёт.

Он собрал горсть брусочков и высыпал обратно в корзину.

— Это, — сказал он, — не для меня.

И это было чистой правдой, и я это знал, потому что месяц сидел при чаше и видел, кто сколько берёт.

Он брал не больше других.

Потом он открыл заднюю дверь кладовой.

За ней была вторая, глухая — та самая пристройка без окон, которую я в третий день на острове разглядел через щель и в которой насчитал одиннадцать больших сосудов и пять поменьше.

Тогда я решил, что это его богатство.

Он завёл меня внутрь, снял с одной питты плоский камень и жестом показал: смотри. Я заглянул.

Она была полна на треть.

Он снял камень со второй. Полна наполовину.

С третьей. Пустая. Совсем, до дна, с сухой пылью на стенках.