Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 39 – Ласковый Звездочет

Так что никакого выбора у меня не было.

А я полтора часа честно сидел на камне и подбирал себе, почему я его сделал.

Это, между прочим, самая распространённая работа человеческой головы, и я всю жизнь был уверен, что она не про меня.

Во что мне обошлось молчание, я понял быстро.

Следующие три недели я смотрел на каждого человека в этом посёлке и думал: ты?

На мужика, который вместе со мной тащил сеть. На женщину, которая давала мне лепёшку. На пацана лет пятнадцати, который таскался за мной хвостом и повторял мои движения. Ты?

Хуже этого в моей жизни было мало что. Служба тем и хороша, что там есть свои и есть чужие, и ты знаешь, кто где. А тут я жил среди ста с лишним человек, ел с ними, работал с ними — и один из них ждал лодки.

Черпак пришёл ко мне после завтрака и объяснил, что я никуда не иду.

Объяснил доходчиво, без языка. Отвёл к восточному проходу — тому, через который меня привели, — и провёл носком сандалии черту поперёк.

Потом показал на меня. Потом на черту. Потом покачал головой.

Один раз, влево.

Он этот жест, похоже, перенял от хозяина, и делал его хуже, с нажимом.

Я показал на себя, потом за черту, потом развёл руками: почему?

Он вытащил из-за пояса глиняный брусочек и потряс им у меня перед носом.

А. Ну да.

Я стоял и очень мирно, доброжелательно улыбался, а сам смотрел на обвод и считал.

Обход по внешней стороне — метров четыреста. Мест, где можно перелезть между домами, минимум три. Верхний проход к источнику вообще никем не закрыт, потому что закрывать его от кого?

Ограда, которая держит только того, кто согласен, чтобы его держали.

Я был согласен, и вот почему.

За чертой лежали камень, козы и море. По эту сторону были люди, у которых язык, вода, лодки и та единственная тропа, что ведёт к щели в скале. Мне нужно было всё это, и нужно было надолго, а чужак, которого приходится ловить, доступа не получает никогда.

Дешевле было соблюдать.

Я кивнул, отступил от черты и пошёл обратно во двор.

Черпак смотрел мне вслед, и я готов поспорить, что он остался очень доволен собой.

К полудню меня перевели из загона в дом.

Это произошло без объявления. Просто Тисса пришла, дёрнула подбородком — иди за мной — и привела в дом.

Дом был крайний в нижнем ряду, маленький, в одну комнату с закутком, с очагом в углу и, естественно, без трубы. Пол земляной. Из мебели — каменная скамья у входа и ниши в стене. В нишах стояли три горшка.

Три. Я вчера видел дом с одиннадцатью.

У стены на соломе лежали мальчишки. Ниссо у окна, Тавво дальше, в темноте.

Мать возилась у очага. Когда мы вошли, она не обернулась.

Тисса показала мне угол у двери — вот твоё место, — потом принесла охапку соломы и бросила туда.

И вот тут началось то, к чему я, честно говоря, оказался не готов.

Я четыре дня был вещью. Меня вязали, вели, привязывали, поили, мазали жиром и ставили на учёт, и всё это было объяснимо и переносимо, потому что вещи не бывает неловко.

А тут мне отвели угол в комнате, где живут четыре человека.

Комнате четыре шага на три.

Я лёг на эту солому и в первые же полчаса пересчитал следующее. Я занимаю восьмую часть жилой площади. Я взрослый мужик весом восемьдесят восемь килограммов, который ест, а не работает. Я сплю в двух метрах от девушки, у которой нет мужа и нет отца. Я не могу выйти во двор ночью, не разбудив всех троих.